– Вы меня слышите? Операция, химиотерапия – и как можно скорее! Иначе… – он запнулся, поправил волосатой кистью тонкие очки на большом веснушчатом носу, кашлянул и продолжил, неловко произнеся только первые три буквы: «умр…», но Люба его перебила.
– Нету у меня на это ваше лечение времени. Я к доче поеду. Повидаю её и внука. Они ж не тут живут. И приехать не могут. Понимаете? Три года как съехали, и я не могу… Не могу, короче. А тут она мне визу-таки сделала, а я всё откладывала. Потому что, ну, всякое: то Хвост заболел, кот мой, то малину подрезать, а тут вот… Как бы это... причина. – Люба помолчала, глядя на врача, надеясь, что его глаза под очками ответят чувством, чем-то добрым, но они были всё так же сухи. – И всё. А там режьте, – она прижала сильнее к груди старую сумку из голубого дерматина, выцветшую, как вся её жизнь, и, скрипнув стулом, поднялась, чтобы сбежать из этого, несмотря на белые стены и светлые жалюзи на окнах, мрачного кабинета.
– Да потом поздно будет, Любовь… Николаевна… – врач вспыхнул, но голос его неловко погас. – У вас, понимаете…
– Спасибо, доктор, за заботу. Я пойду. До свидания …что ли.
Жарко и пыльно. Люба ненавидела жару, та её душила. Пока шла домой, охала и прислонялась к каждому дереву, пытаясь влиться в падающую тонкую тень на асфальте. Так, от дерева к дереву, от тени к тени, тяжёлыми шагами перебралась к дому. В подъезде было прохладно, а пахло, как всегда, старостью. А чего тут пахнуть иначе, когда почти все жильцы – сплошь старики да старухи. Только в одной квартире жил молодой алкаш, студент, что ли, вечеринки устраивал почти каждый вечер. Из его квартиры рвалась наружу дурацкая музыка, а ночами хлопали дверью девицы, все как одна – сестры: беленькие, тоненькие, с жутким ярким макияжем и длинными острыми ногтями. Люба подглядывала иногда то в дверной глазок, то с балкона глазела, как они, заплетаясь каблуками, уходили прочь, оставляя за собой только тонкий дымок сигареты.
Хвост крутился под ногами, Люба легонько его отпихнула. Кот, привычный к этому жесту, тут же побежал на кухоньку и застыл у пластиковой миски.
– Да сейчас покормлю, черт ты окаянный! – выдохнула. Включила вентилятор, и он закрутил лопастями мелкую пыль в солнечных острых лучах. Набрала Тоне. Как всегда, не ответила. Что за привычка – не отвечать на звонок матери? «Пиши, говорит, мне в телеграм, так удобнее». Раньше люди звонили и отвечали на звонки. Хорошее было время, когда не знаешь, кто там на другом конце провода. Каждый раз удивление, новый разговор, хотя, порой, не всегда приятный. И все же, всё же…
«Доча, хочу приехать. Если куплю билеты на следующую неделю, примете?»
В Вильнюсе Люба была давно. Они студентками мотались на поезде, чтобы поесть мороженого на вокзале, а потом она с Тоней уже ездила, пока Литва не отделилась от Союза. Тоня была маленькой, не помнит этих поездок. Да и Люба многое забыла, но побывать снова хотела. Денег, конечно, мало – гостинцев купить, билеты, да на мороженое, чтобы как тогда, в молодости. Но доча, что ли, не покормит мать?
«Мама, отлично, наконец ты решилась! Ты уже нашла жилье? У нас тесно, место только на диване в гостиной, сама понимаешь, Лёве на работу рано вставать, всем будет неудобно. А Костик рад, уже рисует тебе открытку. Пиши, как приедешь, я встречу!»
Люба легла на диван, Хвост тут же расположился на животе. Поглаживая серую шерстку одной рукой, другой в побитом планшете смотрела арендное жилье. Найти, что по цене подойдет, да доче переслать, ведь оплатить отсюда уже никак нельзя. Потом ей вернуть деньги. Сложные схемы для самой важной встречи. «Но оно того стоит, Хвостик, сам понимаешь, доктор этот убедил». Хотела, конечно, отложенное пустить на дачу – сарай совсем развалился, газонокосилка заморщинилась ржавчиной, но что поделать? Дура старая, о чем вообще думает, доктор же…
… Мороженое было с той самой шоколадной стружкой, а по краям разливался вишнёвый джем. Маленькая ложечка мягко входила в пломбир, так хотелось зачерпнуть побольше, но есть нужно было красиво…
Чемодан гремел колесиками, вокзал встречал, как всегда, неприветливо – суетливыми пассажирами и настороженными милиционерами. Соседка согласилась посмотреть Хвоста и попросила привезти литовской селедки.
– Господи, наша тебе чем не угодила?
– Ихняя вкуснее.
Тоня поправилась наконец, а не как раньше, тонкая щепка была, дунешь – улетит. Она, правда, на похвалу отреагировала резко: мол, не надо, мама, это ужасно. Но видеть, вроде, была рада. Обняла неловко, поцеловала в щеку.
«Апартаменты» – слово какое кривое – оказались маленькой комнатушкой с душем и туалетом, шаг из кабинки – и сразу в унитаз попадаешь. Но хоть рядом с их квартирой. Костик вытянулся, улыбался смешно, подергивая щечками, стиснул Любу тонкими ручками и долго не отпускал. А когда отпустил, зарылся в пакет с подарками и исчез в своей комнате. Поужинав, Люба пошла в каморку. Тоня обещала завтра вместе пойти, тараторила, что и в парк сводит, и в сад какой-то, и вообще. Люба смотрела на дочку, на зятя, на внука и не могла поверить, что они сидят напротив, только дотянись рукой. А не как пару дней назад – куцые сообщения в чертовом телеграме.
Вышли в полдень, в Вильнюсе тоже было жарко. Люба ныряла в спасительную тень, Тоня сопела, устало поглядывая на мать.
– Мы так с тобой до ночи гулять будем!
– А что поделать, доча, не могу я вынести это пекло.
– Боже, мама, какое пекло? Лето – радоваться надо!
В саду задышалось легче. Люба ахнула, глядя на быструю речку, на высокие деревья, на фонтан, в брызгах которого водяные искорки разлетались яркими мушками.
– Так чего Костик с нами не пошёл?
– Мам, ну ему двенадцать, у него друзья. Он с ними играть хочет.
– Да? – Люба вздохнула. Хотела сказать, что скучает, ей бы с ним хоть полчаса вместе, чтобы улыбку его эту смешную навсегда с собой унести, запечатлеть своими уже немного подслеповатыми глазами, но постеснялась.
На скамейке у воды посидели. Тоня рассказала, как им живётся, Люба слушала, переживала – так всё сложно.
– Были бы вы рядом… – скорее себе сказала.
– Да как тут, мам, хорошо, что сбежали…
– Понимаю. Но там у меня никого не осталось. Все разъехались.
– Так всё изменилось… – Тоня грустно улыбнулась.
Что об этом говорить? Люба засмотрелась на уточку, которая смешно ныряла в воду, на поверхности торчал только её хвостик.
– Пойдём дальше? – Тоня повела мать по узким улочкам, вывела к маленькому мостику над рекой. – Смотри, там новый район, квартиры с большими окнами, тебе понравится.
– Ой, там тени нет, не дойду. Нет здоровья, доча, прости.
Горело в груди, пекло в руках, Люба устала и хотела прилечь.
На следующий день Люба решила гулять рано, пока солнце не разгулялось в безоблачном небе, обдавая тело невыносимым зноем. Тоня вставать до полудня отказалась – поспать любила. Костик опять к друзьям удрал, но обещал вечером прибежать к ней в каморку. Пришлось идти одной. Завтра ещё один день, и вечером домой. Кто её там ждал? Только Хвостик. Кому его потом пристроить? Люба отогнала дурные мысли, переключившись на красоту старого города. Нравилось ей тут. И обшарпанные стены, и петляющие улочки, в которых легко заплутать. И запах кофе, и люди, которые сидели за столиками, счастливо болтая о чём-то своём. Здесь, казалось, не было одиночества. А если оно и было, то горделивое, без колющей под рёбра тоски. Люба тоже присела за столик и заказала эспрессо да маленький рогалик. Она сидела на краешке стула, как крохотная птичка, чувствуя себя странной гостьей на вычурном званом вечере, стесняясь и своей вязаной майки, и хлопковых штанов в мелкие катышки, и рук в синие прожилки, и того, что ей хотелось вписаться в окружающую реальность, став частью этого города, который дышал свободой.
Костик остался ночевать у Любы, благо диван раскладывался вперед и места хватало для двоих. Она не могла не нарадоваться, что снова вдыхает сладкий запах его шейки. Он то обвивал её руками, то скидывал одеяло своими неугомонными ногами, и она то и дело укрывала опять, хотя было жарко. Вспоминала, как укачивала его на руках, как водила в парк у театра – он тогда делал первые шаги и постоянно покачивался, падал, а она подхватывала его за подмышки и поднимала. Тогда не было и мысли, что в один миг всё изменится и нечто злое отберёт у неё семью. И она не увидит, как меняется каждый день её мальчик, как растёт, мечтая поскорее стать выше бабушки.
Доча обещала вечером проводить. Автобус уходил поздно, ночью ехать легче – как из-за жары, так и из-за очередей на границе. Не так стращали пограничники, не так тщательно проверяли багаж.
Люба снова пошла в тот самый сад, долго сидела у реки, дивясь, как в центре города растут такие большие деревья с густой листвой. Будто в лесу сидела, а лес, известное дело, всегда успокаивает. «Стать бы деревом после смерти. Укрывать людей тенью ветвей, шелестеть и качаться на ветру, по-прежнему ощущая жизнь».
Хотела Люба найти то самое кафе на вокзале, но идти туда было далековато от сада. Да и осталось ли оно? Вряд ли. Люба решила выбрать местечко, которое отзовётся ей случайно. Свернула куда-то, увидела плетёные кресла, круглый столик, навес над ним, присела. Официантка с тонким хвостиком и мягким услужливым взглядом что-то прокурлыкала на литовском. Люба смутилась, кашлянула, извинилась, что не понимает. И добавила: «Мороженое».
– И всё? – девушка улыбнулась, и эта улыбка приободрила Любу, угадала с местечком. Кивнула.
В замысловатом стеклянном стакане, ребристым конусом, под вишнёвым соком и мелкой шоколадной стружкой, вздымалось мороженое. Люба взяла маленькую ложечку и аккуратно зачерпнула сладость, есть надо было красиво. Девчонками они лопали мороженое, торопясь, постоянно о чём-то чирикая. Сейчас ей хотелось есть долго, чтобы вкус вишнёвого сока остался на кончике языка навсегда. Чтобы увезти его с собой домой и хоть как-то разукрасить её выцветшую, как старая сумка, жизнь.
Доча помогла затолкать чемодан в жерло автобуса. Обняла.
– Ты ещё приедешь?
– Постараюсь. А Костик чего не пришёл? – не хотела спрашивать, само вырвалось.
– У него друзья, сама понимаешь. Но он тебе напишет…
Тоня помахала рукой и побежала прочь. Люба прислонилась виском к стеклу, прислушиваясь к разговорам пассажиров. Место рядом ней было свободно, это обрадовало – не хотелось ни с кем делить возвращение. Шуршала дорога под колёсами, ночь укутывала деревья сизой вуалью, отчего они казались графическими рисунками. Люба заметила на руке пятнышко у самых часов, поднесла к глазам – это была капелька вишнёвого джема. Она принюхалась, сладкий едва уловимый аромат пощекотал ноздри.
Люба закрыла глаза, покачалась в шершавой темноте и снова открыла. Она тихонько лизнула капельку кончиком языка.