"Мартины иды". Часть 1.

Аннотация: Учительница из маленького немецкого городка пытается жить "нормальную жизнь" – с переменным успехом, а однажды выигрывает “многаденег” в лотерею и решает исполнить давнюю мечту: путешествовать, писать книги и рисовать. До этого она с подругой спорила на тему "путешествия - это путь к себе или бегство от себя", и вот теперь у них появилась возможность узнать на практике, кто же прав )

Художественная, немного роудстори, потому как про путешествия. Реализм (для себя я её определяю как "даосский реализм")

Давным-давно

За окном бушует гроза, ветер радостно подвывает и рвёт зонты и тенты уличных  кафе, под которыми пытаются прятаться люди. Кажется, будто все студенты этого города набились в один-единственный автобус. 

Перед остановкой водитель приостанавливается и орёт в салон “Кто-нибудь выходит?” – пассажиры молчат. Водитель слегка притормаживает, кричит толпе на остановке “Мест нет!” и автобус проносится дальше, к ребристой белой  пирамиде Auditorium Maximum, единственному зданию, которое ещё можно рассмотреть сквозь пелену дождя.

Две студентки-первокурсницы первый раз едут в университет в автобусе: зачем толкаться в этой жестяной коробке, если можно пройти пешком по частному сектору, рассматривая цветы и деревья. Но сегодня совсем другая ситуация: ветер с самого утра угрожающе завывает, их разбудила яркая вспышка молнии, а совсем недавно снова грохотал гром. Идти под дождём и бороться с ветром наши студентки не захотели и решили проехать на автобусах, одним автобусом от общежития в центр города, а там пересесть, и уже ехать в тепле прямо до кампуса. 

За окном всё серое и незнакомое, это так непохоже на привычный и уютный университет солнечных дней.

Телефон взвывает “O Fortuna” и одна из первокурсниц хватает телефон, надо ответить быстрее, чтобы никого не потревожить громкой неуместной музыкой.

– Мы на следующей выходим? – голос подруги по телефону едва слышен за гулом голосов и шума дождя, их разделяет, по ощущениям, пара сотен студентов, или сколько там студентов можно впихнуть в один автобус, но это уже вопрос к математикам. – Я даже в окно не могу посмотреть, а названия остановки не помню.

– Нет, через одну, оттуда идти ближе.

– Ты точно уверена?

– Нууу, почти. 

– А ты рядом с окном стоишь?

– Там дождь, плохо видно. Но название вроде помню, нам точно не следующая нужна. Тем более что я не смогу пробиться к двери, так что всё равно придётся выходить, когда получится…

Автобус занесло на повороте, она едва удержала равновесие и чудом не столкнулась глазом с толстой книгой по анатомии в руках высокого студента-медика; книга была открыта как раз на странице со строением глаза, отметила она мельком. 

– Хм, – и короткие гудки.

Толпа вынесла их из автобуса только через одну остановку. Дождь стал слабее. Студенты растеклись небольшими ручейками в разные стороны, несколько человек, громко ругаясь на погоду и переполненные автобусы, направились в сторону предыдущей остановки.

– Ну вот, я же сказала, что отсюда ближе.

– Удачи в поиске аудитории!

– И тебе того же!

Они разошлись вслед за остальными. Осень первого семестра. Всё ещё не привычно, но уже любимо и понятно, что эти годы будут счастливыми. Возможно, самыми счастливыми в жизни… 

Студентка философского факультета посмотрела на часы и побежала искать аудиторию, которая, если верить расписанию и карте, была вот где-то здесь, совсем рядом.

Часть 1. Мечты о мечтах

Марта прислала видео: энергичная весёлая женщина рассказывала, что такое дофамин, как происходит откат после быстрого всплеска дофамина после, например, шоколадки, и что для получения хорошего, долгого дофамина надо сделать что-нибудь неприятное, тогда организм вознаградит тебя за все мучения. На этом месте Элке остановила видео. Потом посмотрела ролик ещё раз с начала и до конца, и ещё раз, чтобы удостовериться, что она всё правильно поняла. Что-то не складывалось: она всю жизнь честно выполняла множество неприятных вещей, да в той же школе в детстве, она заставляла себя выползти из кровати и заправить постель, честно ходила в школу каждый день, сидела смирно на уроках и слушала медленные и плохо структурированные речи учителей, общалась с хаотично-медленными одноклассниками… И где её дофамин тогда? Даже адреналина организм не выдавал, только этот, как его, кортизол, судя по состоянию. Взрослая жизнь оказалась немногим лучше, и тоже без дофамина.

И совсем не вписываются в эту логику университетские годы, когда организм заваливал её дофамином просто за приятное времяпровождение в библиотеке и за выслушивание интересных лекций. 

Элке пишет:

“Я ей не верю. Если надо просто сделать что-нибудь неприятное, то где мой дофамин? По утрам хотя бы.”

Марта отвечает:

“Не знаю. Может, ты плохо искала?”

“У меня тоже не хватает дофамина”, – добавляет Марта.

“Она американка. Может, она была на домашнем обучении и сейчас не ходит рано утром на работу?”, – Элке не может не искать объяснения всяким странностям, которых так много в этой печальной бездофаминовой жизни.

Марта присылает эмодзи со ста процентами.

Элке ищет эмодзи с плачущим котиком.

***

– Пенка, а точнее крема, на эспрессо – это признак качества, – учит пожилой бариста молоденького тревожного стажёра. – Под пенкой лучше сохраняются ароматы. 

Пенка взбитого молока на капучино медленно опадает. Пузырьки в пенке бесшумно лопаются, сам кофе безнадежно остывает. Элке задумчиво смотрела, как уменьшается количество пузырьков в пленке и лениво размышляла о том, что если приходится ждать, то лучше заказывать капучино, а ещё лучше кофе мокка, но ни в коем случае не эспрессо, даже с пенкой. Они с Мартой договорились встретиться в два. Марта обычно опаздывает на 20 минут, поэтому Элке решила опоздать на 15 и спокойно заказать кофе до прихода подруги. И вот она ждёт уже 15 минут, а Марты всё нет. Нет, надо было всё же брать мокка, со взбитыми сливками. Когда она готовилась к экзаменам, то растягивала один большой стакан на пару часов. С капучино так не получается, полчаса максимум. То есть, кофе хватит ещё минут на десять, потом надо будет узнавать (только не звонить, о нет, написать), когда Марта всё-таки доберется до кафе, и…

И Марта наконец появилась. Влетела в открытую дверь, резко остановилась и стала оглядываться в поисках Элке. Помахать ей? Окликнуть? А нет, уже заметила и рванула сюда. Всё как всегда: кинула сумку на стул, разворачиваясь, чуть не уронила этот стул, пошла к кассе, долго выбирала кофе и выпечку, взяла стакан с кофе, поставила, взяла поудобнее, неудачно ухватила тарелочку, чуть не уронила, наконец принесла и поставила на их столик, переставила, села, переставила всё ещё раз поудобнее, чуть не обожглась горячим кофе. И перестала мельтешить. Элке незаметно вздохнула с облегчением. Близко окружающие (в смысле пространства, близко стоящие и буквально физически окружающие) люди всегда воспринимались ею как яхты, когда плаваешь в море: вроде плывешь себе спокойно, а тут вдруг тебя настигают волны от проходящей вдалеке яхты, и кидают тебя в разные стороны, а ты пытаешься удержаться на своём курсе и ждёшь, когда море наконец успокоится. Так, надо сосредоточится, Марта уже что-то говорит, волнуется. Что-то важное или как всегда? Судя по эмоциям, ей это очень важно. А чего она хочет: совета, успокоения? Кажется, просто хочет выговориться – это хорошо, в таких случаях можно ничего не говорить, выдавать реакцию в соответствии с мартиными эмоциями – если даже ошибешься со словами или интонацией, она не заметит. Но как же сильно чужое беспокойство сбивает концентрацию, хуже соседа с дрелью или неумолкающего гудения вентиляции. 

***

Марта вцепилась в чашку. Ей хотелось кричать и что-то делать, но это желание было уже не настолько невыносимым. Она была спокойна и нетороплива, говорила спокойно и уверенно. Элке, как всегда, была “абсолютно дзен” – это одновременно бесило (сохранять безмятежность в этом жестоком больном мире – да как она смеет?! Как она умеет?!) и успокаивало. Марта отпила кафе, поморщилась, высыпала в чашку оба пакетика с сахаром. Первый пакетик никак не хотел рваться. Марта дернула сильнее, половина сахара упала на капучинную пенку, а половина оказалась на столе. Второй пакетик подчинился без малейшей попытки сопротивления, и его содержимое оказалось в чашке. Марта принялась энергично размешивать (со стороны казалось, что она хочет взбить молочную пенку еще сильнее). 

Вдобавок ещё и сумка упала, когда официантка принесла салат! 

– Слушай, сегодня пятнадцатое число, да? Вечно мне по пятнадцатым числам не везёт. 

– Разве не по тринадцатым? – Припомнила Элке старый разговор.

– Хм, – Марта задумалась.

– Пятнадцатое марта… – Эта дата звучала знакомо. – Иды! Мартовские иды! Цезарь умер в мартовские иды, как раз пятнадцатого числа. 

– Какой Цезарь? Салат? – голодная Марта с подозрением уставилась на свой салат Цезарь с креветками. Салат выглядел вполне живым и симпатичным. Креветки, хоть и не были живыми, тоже казались свежими и никаких ассоциаций со смертью не вызывали.

– Какой ещё салат? А, нет. Император Гай Юлий Цезарь, которого убили прямо в сенате.

– Там ещё Брут был, помню… – Марту сейчас больше интересовал салат, чем давно умершие императоры и их убийцы. –  А кто такие иды?

– Так называли в некоторые месяцы тринадцатые числа, а в некоторые месяцы пятнадцатые. Сейчас проверю, когда какие… – Элке взялась за телефон.

– Не надо! Я тебе и так верю, – можно подумать, и без этих ид она мало навыслушивала бесполезных фактов за долгие годы их дружбы. – Наверное, мне в эти иды и не везёт.

– Это день в середине месяца, на полнолуние, – Элке всё-таки нашла статью и теперь читала оттуда. – Был посвящён богу Юпитеру. В этот день приносили жертвы. В русском варианте написано, что приносили в жертву овец. А на английском вообще нет статьи…

– Уже и не надо. Ну точно, плохой день для меня. Когда там на какие числа они попадали?

– В марте, мае, июле и октябре пятнадцатые, в остальные месяцы на тринадцатые числа. 

– Ага, теперь я понимаю, почему мне так не везёт в эти даты. Это меня в жертву приносят.

– Ну, пока тебе всё ещё везёт больше, чем Цезарю. А попробуй перед следующими идами помолиться Юпитеру, вдруг поможет.

Марта с сомнением посмотрела на подругу: иногда она не может понять, когда Элке шутит, а когда говорит серьёзно.

Элке заметила непонятный взгляд Марты и начала вспоминать фразы, которые успела сказать в разговоре: всё ли сформулировала точно, сообщила ли то, что хотела сказать, или слова опять подвели её? Она глотнула уже остывший кофе. Как же тяжело проводить это социальное взаимодействие! В голове всё так стройно, сложная сеть ощущений и образов абсолютно понятна, логична и сплетена в гармоничный узор; но перевести это на обычный язык невероятно трудно. В голове всплыло слово “хохенгрон” – из книжки, вроде. Элке подвесила слово в правом верхнем углу мысленного экрана, так она точно не забудет потом проверить, что же это такое. Хотя и так вроде помнит: особый язык для разговоров о снах, погоде, смерти и времени. Или о жизни вообще, добавила бы Элке, потому что о чём стоит вообще говорить, если не об этих четырёх вещах. Ну и об искусстве ещё, и о внутренней жизни, но это те же сны, время и потом смерть освобождающая.

К сожалению хохенгроном никто, включая саму Элке, не владеет, вот и приходится переводить мысли на такой несовершенный нормативный язык.

Вилки и ножи стучали по тарелкам, кружки стекались о стол и о блюдца, люди басили и  стрекотали; кофемашины шумели, машины на улице грохотали…Элке внезапно почувствовала невыносимую усталость, извинилась и сбежала в тишину туалета: пара минут, и она снова будет в порядке и сможет контролировать свои реакции. Она глубоко вдохнула, задержала дыхание и включила воду. Звук “пфф”, когда она вдохнула, был не слышен за журчанием воды. Элке представила, как напряжение вылетает со следующим “пфф” и утекает с водой. Вот теперь можно и возвращаться к людям.

***

Марта приехала в гости, в город своего детства и юности, и пожелала “умеренно культурно провести время”, в ответ на что Элке немедленно предложила сходить в музей мореплавания, посмотреть модели кораблей. 

– А где там культура? – удивилась Марта.

– А где её нет? Корабли – это часть местной жизни, а значит, и местной культуры. И вообще, они очень красивые. И в музее есть картины, а это точно искусство.

Марта пожала плечами и согласилась; последний раз она была в этом музее ещё в школе и, признаться честно, мало что помнила. Элке лучше знать, она после окончания университета вернулась в родной город и уж наверняка частенько ходила в этот музей, Марта помнила про любовь Элке к морю и кораблям.

Перед зданием музея Марта остановилась у груды якорей.

– Я всегда думала, что якоря должны быть большими. Они же должны удерживать на месте огромные корабли, а они… – она замолчала, пытаясь подобрать подходящие слова; глянула краем глаза на подругу. Может, Элке сама догадается, каких слов не хватает Марте: когда дело касается слов или эмоций, она догадливая, то ли от неумеренного изучения философии, то ли эти странные восточные практики (дзен, дао, что-то в этом роде, Марта такой ерундой не интересуется) и правда работают. А может, и просто профдеформация, ей по должности положено.

– Так и корабли раньше были поменьше, и якорь обычно был не один. – Элке присела около якорей, наклонила голову и посмотрела на них снизу вверх. 

– Ну и вообще, чтобы что-то удержать, крепление не обязательно должно быть внушительным. Слышала про слонов и верёвочки?

Марта покачала головой. Вроде она и слышала, но не помнила ничего конкретного, какие-то психологические мудрствования, вроде.

– Когда слонёнок маленький, его привязывают за верёвку. Он не может освободиться, а потом даже и не пытается. Вот и получается, что огромного слона удерживает тонкая верёвка, которую он вообще-то мог бы легко разорвать.

– А, понятно. А как корабль запоминает, что должен держаться за якорную цепь?

Элке вздохнула и поднялась.

– Это просто метафора, я другую не смогла вспомнить. Но если ты подождёшь…

– Не надо! – Испугалась Марта, не хватало ей ещё экскурса в историю или психологические дебри. – Я поняла, что это метафора. Мелкие вещи могут удерживать не хуже… – Она опять замолчала, сравнения покинули её голову и не собирались возвращаться. Блин, она теперь думает как Элке, это заразно!

“Не хуже чем Ангайнор, которой можно тридцать раз обмотать одного Мелькора”, подумала Элке, но промолчала: ей очень не хотелось объяснять, а пришлось бы, а так как объяснять без введения в контекст она не умеет, то пришлось бы пересказывать пол-Сильмариллиона, и это в лучшем случае, а она не была уверена, что помнит имена четырнадцати Валар, кто-то из них упорно выскакивал из памяти. Элке с трудом отогнала от себя желание срочно пересчитать всех Валар.

– Вот именно. Пошли уже.

Музей оказался интереснее, чем помнила Марта: много красивых картин и разные морские штучки, о которых Элке могла рассказать кучу рандомных фактов. И рассказала, конечно, кто ж её остановит…

– Представь только, как они на этих корабликах пересекали море. Несколько месяцев могли плыть, и ничего кроме моря не видели. Ни островов, ни других кораблей…

– И погибали часто, – проворчала Марта. – А смысл? Рисковать жизнью просто так, потому что на месте не сидиться?

– Зато теперь мы можем путешествовать легко и быстро, а без этих людей так бы и жили в землянках! – Элке всегда обижало, когда с пренебрежением говорили об учёных и первопроходцах. Вроде бы её это никак не касалось, но всё-таки, надо же уважать таких рисковых людей.

– Да они просто от себя бежали, – сказала Марта и сбила Элке с мысли и осмысления своих внутренних ощущений. 

– Вовсе нет! Как можно убежать от себя в путешествиях?

Марта хотела что-то сказать, но закрыла рот. Такого вопроса она не ожидала, потому что всем же и так ясно, что путешествия — лучший способ бегства от себя и от проблем. Это ясно всем нормальным людям, но, конечно, не Элке.

– От проблем – может быть, – не согласилась Элке. – Но от себя… В путешествии ты же встречаешь разных людей и разные традиции, смотришь на свои реакции и на контрасте лучше понимаешь свои ценности и убеждения, а значит, есть шанс лучше узнать себя самого. А если попадаешь в неприятные ситуации, то вообще, это ж столько про себя узнать можно!

– Э, – только и сказала Марта. Через несколько секунд она собралась с мыслями, – кто же в путешествиях смотрит на свои реакции?

– Я смотрю. Наблюдаю и анализирую. А смысл жить, если не обращать на себя внимания?

На это Марта не нашла, что ответить. Элке, видимо, почувствовала нежелание Марты продолжать спор и отвернулась к старинной карте, на которой извивалась береговая линия острова.

– Рунгхольт, – прочитала она. – По-моему, самый оптимистичный экспонат здесь.

– Это утонувший остров? – Уточнила Марта и, после кивка Элке, продолжила, – что там оптимистичного может быть? 

– По сравнению с Рунгхольтом у нас всё очень даже неплохо. Хузум ещё не смыло, да и остальные острова пока на месте. 

– Пока, вот именно. До очередного сильного наводнения.

– Которое каждый раз уходит, а дома и люди остаются. Столько веков люди непонятно как здесь выживают, хотя вообще у каждого человека  в любой день шансов погибнуть больше, чем шансов остаться в живых.

– Что-то тебя слишком в философию потянуло, – раздражённо сказала Марта.

Элке пожала плечами.

– Так это ж оптимистичная философия, разве нет? Нет? Ну ладно, мы почти всё осмотрели. Пойдём тогда есть дёнер, тут неподалёку есть отличное местечко.

– Döner macht schöner, – согласилась Марта. Очередную порцию философию от Элке срочно надо хорошенько заесть. А потом запить хорошим кофе.

***

Когда Элке спрашивали, зачем ей философский факультет, она начинала долго и обстоятельно рассказывать про значение философии в развитии цивилизации, о том, что все науки выросли из философии, и о том, что древние греки рассматривали философию как практическую науку, позволяющую расширить кругозор и увидеть новые возможности для достижения успеха. А честный ответ был бы намного короче: когда-то она побывала в Расписной стое в Афинах, представила, как философы-стоики, или эпикурейцы, сидят в тени под сводами, смотрят на залитую солнцем жаркую агору, на степенно проходящих мимо людей в хитонах и гиматиях, и неспешно рассуждают о смысле жизни. Сложные философские дискуссии они закусывают сувлаки и гиросом и запивают вином (возможно, если бы они знали тогда про кафе-фраппе, то пили бы его). 

Эта картинка была настолько яркой и привлекательной, что Элке решила после школы поступить на философский факультет. И поступила. В начале первого же семестра она заподозрила, что философский факультет на севере Германии и древняя стоя несколько отличаются. Сначала она расстроилась, потом посмеялась над собой и подумала, что даже маленькая наивная Элке могла бы сообразить, что погода в Киле вряд ли позволит сидеть на улице в зимний семестр. А если и повезет, то сидеть будет приятнее не в тени, прячась от солнца, а на солнце, чтобы не замерзнуть. И, конечно, с горячим глинтвейном, а вовсе не с холодным кофе. 

Впрочем, учиться оказалось довольно интересно – многовато рассуждений о рассуждениях и размышлений о чужих размышлениях, как на её вкус, но все равно интересно. Но самым интересным были однокурсники. 

Иногда она подумывала о том, что второй специальностью можно бы было взять психологию или антропологию, потому что наблюдать будущих философов в их естественной среде обитания было интересно, но Элке чувствовала, что её словаря недостаточно для описания людей. Может, психологи или антропологи знают тайные слова, которыми можно описать все разнообразие человеческих характеров. Она всю жизнь почти физически страдала от того, что не могла описать свои впечатления и точно выразить своё мнение во время разговора – нужные слова никогда не находились. А если и находились, то не в немецком языке… А если и в немецком, то как минимум через пару дней после разговора…

Второй специальностью она выбрала русский язык. И не только потому, что услышала где-то, что в русском языке очень много слов, особенно много слов для описания эмоций. Элке могла долго рассказывать, насколько русский язык отличается от европейских языков, что логика русских казалась ей почти непостижимой, поэтому было очень интересно разобраться в такой странной картине мира.

Сначала она подумывала о китайском или японском языке, но решила, что это уже совсем другая вселенная и надо начинать постепенно: сначала поймём славян, а потом двинемся дальше на Восток. К счастью, в группе было несколько студентов из русскоязычных семей, так что изучать русскоязычную картину мира можно было с первого курса, даже без знания языка, просто болтая между лекциями на родном немецком.

И однокурсники здесь были не менее, а то и более интересны, чем коллеги-философы.

Но с кем не могли сравнится по странности ни философы, ни русисты – это Марта. Они познакомились ещё в далёком детстве, когда они обе жили в Хузуме и ходили в одну гимназию. Мартины представления о мире Элке не могла понять, как ни старалась, и поэтому решила с ней подружиться. После школы они поступили в университет со звучным именем Christian-Albrechts Universität zu Kiel. И теперь они жили в одном общежитии и их комнаты даже были “приписаны” к одной кухне, хотя жили они на разных этажах. Марте было бы легко учить русский – Элке думала про себя, посмеиваясь, потому что логика Марты такая же нелогичная, как и у русских, логика не разума, но эмоций. Но русский Марта не учила и проверить свою гипотезу Элке не могла. Вслух же она ничего не говорила. Но иногда удивлялась, почему Марта дружит с ней.

***

На почту пришло письмо от Мартиной мамы: “Приглашаю на праздничный завтрак в честь моего дня рождения. В субботу, 13 апреля, с 10 до 13.”

Опять эти иды. Кажется, Марта заразила Элке своей манией искать повсюду символизм и совпадения.

Конечно, приятно будет встретиться с фрау Мюллер, которая всегда почему-то считала, что Элке благотворно влияет на Марту, посетить её уютный домик в маленьком городке, но там же будут и другие люди. Много других людей. А отказаться не вежливо… 

Звякает уведомление в мессенджере: “Моя мама приглашает тебя на праздничный завтрак. У неё день рождения.”

Пока Элке думает, что ответить, приходит новое сообщение:

“Я тебя привезу и отвезу. А если хочешь, заедем потом на Санкт Петер-Ординг. Соглашайся.”

И вот в субботу утром Элке сидит на площади, смотрит на воду, которая потихоньку покидает русло реки, оставляя после себя тину и грустно лежащие на боку лодки. А на Санкт Петер-Ординг они приедут к началу прилива. Погода сейчас отличная, солнечные лучи освещают домики вокруг площади и согревают Элке. Вода уходит и приходит. Если замедлиться до скорости моря, то можно почувствовать, как оно медленно дышит. Вдох-выдох, придив-отлив. И так много-много тысяч лет.

Марта окликает её, и Элке спешит в машину. Сама она машину не водит: не доверяет себе, своей способности концентрироваться (точнее, почти отсутствию этой способности) и не хочет становиться опасностью для окружающих. Её максимум – это запомнить последовательность действий пассажира: не стукнуться головой, сесть в правильное место, найти ремень, потянуть в нужную сторону и вытянуть достаточно, найти защёлку, защёлкнуть, придержать ремень, чтобы остаток не втянулся слишком быстро и не стукнул тебя. Уф. Теперь выдохнуть, опереться на спинку и не раздражать водителя. С вождением машины ей в жизни не справиться, она изучала тему и решила не связываться с этой кучей педалей, рычагов и движений.

 ***

До чего же это хорошее изобретение - праздничные завтраки. Кто бы их не придумал,он гений и спаситель интровертов. Гости приходят и уходят постепенно, можно подойти конкретно к человеку, с которым хочешь поговорить; а можно спрятаться в уголок, чтобы передохнуть от общения. И если кто подходит к тебе поговорить, ты это видишь заранее и можешь вспомнить, кто это и о чём может пойти речь, и морально подготовиться. А ещё можно сбежать из беседы под предлогом того, что хочешь взять себе ещё еды. Именно это Элке и делает. Аккуратная маленькая кухонька: белые стены и потолок, ровные ряды полок над головой и половиц под ногами успокаивают нервную систему. Только ручки шкафов несимметричны, Элке быстро делит их на группы: три, три, три,... две. Нет, так нервы не успокоить. И на группы по семь не разобрать. Оконных ручек тоже две, не пойдёт. А дверная… Считаем: три, три, дверная ручка. И во второй группе: три, две, и две оконные. Уф, так хорошо. Порядок есть, нервы окрепли, можно возвращаться в толпу. 

Когда гости расходятся, девушки помогают фрау Мюллер убрать со столов остатки сыра, джема, ветчины и печенья. 

– Прямо как хоббит после ухода гномов, – замечает фрау Мюллер. – Осталось только отправиться в неожиданное путешествие. 

– Мы собирались в Санкт Петер-Ординг, – говорит Марта. – Хочешь с нами?

– Отличная идея, – радуется её мама. – И в музей заедем, хорошо?

В музей согласны ехать все, хотя и за разными впечатлениями: отец Марты любит смотреть на модель железной дороги, её мама с удовольствием рассматривает старинную посуду, Марта любит сам кирпичный старомодный дом и интерьеры, а Элке представляет себе, как люди веками жили у моря в таких домиках, особенно трудно представить сон в кровати-шкафу, и вместе с Мартой восхищается красотой старинных вещей. 

– А вы знаете, что в Японии до конца 19 века не было слова “искусство”? – Вспомнила очередной бессмысленный факт Элке.

– А как они без искусства жили? У них вроде и живопись, и каллиграфия были.

– Да, произведения искусства были. А слова не было. Для них прикладное искусство было частью жизни, просто большинство вещей делали сразу красивыми, изящными и функциональными.

– А может, они и правы, – говорит фрау Мюллер, рассматривая расписную тарелку. – Неплохо бы и здесь, в Европе, вернуться к красивым вещам. Даже если они дорогие.

Марта следует взглядом за узорами на дверцах кровати.

– И как они тут спали? Тесно и воздуха мало.

– Зато тихо и спокойно. Закрыл дверки, и никто не потревожит, – Элке представляет себе такую кровать с хорошей звукоизоляцией в своей квартире. Никаких звуков от соседей, никаких штор блэкаут, никаких масок на глаза. Идеально.

– Как мумия в саркофаге, фу.

***

Потом они оставляют машину и идут к узкой полоске, которая соединяет берег материка с песчаным островом. Небо почти закрыли тёмные тучи, но сквозь них пробиваются лучи солнца, как прожектора освещают волнистые следы на песке, следы людей, которые решили прогуляться во время отлива по дну моря, траву за их спинами… Элке оборачивается и хочет сфотографировать золотящуюся под солнечными прожекторами траву на холмах и бледные дюны. Слабенькая камера с трудом ловит падающие сквозь тучи столбы света, как может передаёт впечатление от света и цвета.

Марта уже дошла до края пляжа, остановилась на краю убежавшего за горизонт моря. До горизонта только серый мокрый песок, кое-где видны лужицы с не успевшими уплыть морскими обитателями. Впереди и чуть сбоку видны домики на сваях; сейчас они смотрятся странно, но скоро вода вернётся, и домики будут только немного возвышаться над волнами.

– Как на ходулях, – говорит где-то за спиной Элке. 

– А вон и волны уже видны. Похоже на картинку из твоей любимой книжки, помнишь, как ты в школе уговаривала меня её прочитать? Когда море ушло, а герои шли на ходулях через море. Там ещё катастрофа какая-то была.

– Комета к ним прилетела. Но с хэппи-эндом. 

– Никто вроде не пострадал, да?

– Только торт. Но его всё равно потом съели.

Марта смотрит на волны, которые понемногу приближаются. 

– Если запомнить шорох волн, – говорит Элке где-то за спиной, – то можно потом вспоминать его в стрессовых ситуациях, это успокаивает. По крайней мере, меня этот звук успокаивает. И вид тоже.

***

Раскаты грома спугнули тёплый уютный сон, молния осветила комнату. Элке уставилась на электронное табло часов. Часы поблескивали на неё комбинацией чёрточек. Попытаться сопоставить понятие времени с чёртовыми чёрточками не получалось. Сколько же у неё есть времени до выхода из дома? Элке мрачно встала с кровати и побрела к шкафу. Аналоговые часы радостно затикали и предъявили ухмыляющуюся стрелками морду. Ну вот, даже трёх ещё нет, можно спать аж целых… Элке помедитировала на циферблат. Можно спать ещё много делений. Вот почему электронные часы требуют такой напряжённой работы мозга среди ночи? Единственный плюс: тихие, не мешают спать. Она вернула такие удобные и понятные часы со стрелками на полку и отгородилось от их печального тиканья дверцей. Если б они не отдавались таким громким эхом ночью – цены бы им не было. Гроза уплыла в сторону Дании и теперь мешала спать датчанам. Шелест дождя убаюкивал.

***

Весенние каникулы – время отдыха от уроков, короткая передышка, возможность накопить немного сил, чтобы дожить до следующих каникул. Но как же быстро они пролетают; так же быстро, как и всё хорошее. 

Вслед за звоном будильника – Элке специально поставила колокольный звон, в тайной надежде, что это отпугнёт всякую нечисть, но это не особо помогло – пришла мерзейшая головная боль. Эта боль залила лоб раскалённым железом и принялась протягивать тонкие иглы от верхней челюсти к глазу, время от времени прерываясь только затем, чтобы стукнуть молотком по затылку. “Страшная болезнь гемикрания.. от неё нет средств, нет никакого спасения…”, воистину, от которой не помогает ни одна таблетка, но добрый Булгаков не заставлял своего прокуратора Иудеи страдать целый день, прекратил его страдания посреди главы.

И это первый рабочий день… Хорошо хоть уроков не будет, только сборище учителей и обсуждение чего-то в будущем. А до следующих каникул почти три месяца, а это ещё три приступа головной боли, если повезёт. Или шесть, если очень не повезёт.

Собраться по минимуму: завтрак (что угодно, лишь бы дожить до обеда без голодного обморока), почистить зубы, одеться (платье, колготки и шарф, ничего более сложного она не в состоянии сегодня спланировать). Куртка, ключи, телефон – и можно выходить. И обувь, да. Обувь обязательна.

Элке кое-как доплелась до работы, дальше задача усложнялась: сделать вежливое выражение лица, поздороваться, провести необходимые разговоры в стиле “Как каникулы? Куда ездили?”, проверить выражение лица, занять место на совещании, проверить выражение лица, постараться вникнуть во всё, что говорят другие, проверить выражение лица, придумать подходящие к случаю слова, сказать их нужным тоном и с подходящим выражением лица. Выжить.

Добраться до дома после работы, при виде подъезжающей машины подумать, что это бы всё решило, как минимум дало бы больничный без разговора с врачом. Но устраивать стресс и неприятности для ни в чём не повинного водителя – нехорошо это. И кто-то должен будет потом заниматься похоронами или навещать её в больнице. Зачем создавать проблемы окружающим? Придётся всё так-же самой как-то выдерживать.

Рыжий солнечный луч протянулся кошачьей лапкой сквозь тёмные тучи и замер на стене дома напротив. Сидящий на крыльце того же дома рыжий котёнок восторженно мявкнул, замер на секунду, не веря своим глазам, потом неуверенно собрался в пушистый шарик и неловко прыгнул. Элке засмеялась: видимо, социальное взаимодействие – это плата за возможность жить в таком чудесном мире. Очень высокая плата, но придётся платить. Зато такие редкие моменты настоящей живой жизни в настоящем живом мире дают силы пережить все остальные длиннющие периоды нормальной жизни.

Свалиться на постель и обрадоваться, что этот день закончился. 

Элке закрыла глаза. План действий на сегодня был выполнен.

***

Этой весной Марта не находила себе места. Все раздражало, особенно счастливые парочки, заполонившие город. Они так радуются жизни, будто не смотрят новостей и не знают, что вообще в мире творится. Молодые, красивые, стройные… Марта почти перестала смотреться в зеркало, только когда находила новый туториал по макияжу, она садилась перед зеркалом и старалась нарисовать себе такое лицо, с каким не стыдно показаться людям. 

Элке читала сообщения с жалобами на несовершенство мира вообще и Мартиной внешности в частности и писала сочувствующие ответы. А при редких личных встречах выслушивала Марту и изо всех сил старалась удержать участливое и сочувствующее выражение лица. Возражать она уже давно и не пыталась, хотя за годы дружбы она так и не смогла понять, как такая симпатичная девушка (а теперь не менее симпатичная молодая женщина) как Марта, может считать себя некрасивой просто потому, что не все встречные мужчины восхищенно провожают ее взглядом. И даже тот факт, что при Марте всегда был очередной воздыхатель (слово устаревшее, конечно, но иначе Элке не могла называть Мартиных приятелей), не мог поколебать ее уверенность в своей некрасивости. 

Прошлой осенью Марта познакомила Элке со своим новым другом, Куртом. Музыкант, творческая личность – это было сразу видно и по яркой одежде, и по длинным, собранным в хвост, волосам, и по поведению, и особенно по частым упоминаниям о своем творчестве и о “жестоком и бездуховном материалистическом мире, где никто ничего не понимает в искусство и не ценит истинных творцов”. Он говорил о том, как восхитительны женщины и до смешного напоминал галантного кавалера из какого-нибудь фривольного французского романа восемнадцатого столетия. Хотя вряд ли галантные кавалеры пили кофе без кофеина и носили драные джинсы и футболки с сомнительными надписями – а может и носили бы, если б мода была такая. В любом случае, выглядело это наигранно и вызывало ощущение, что на самом деле он презирает женщин, но это ощущение Элке постаралась задвинуть подальше, из-за избытка вежливости и человеколюбия (со смутным подозрением, что через некоторое время ее подозрения подтвердятся и она будет опять ругать себя, что не доверяет своей интуиции). 

В начале мая Марта и Курт решили поехать на Майорку развеяться – как известно, это прекрасное место, чтобы отдохнуть от привычной жизни, пообщаться с новыми людьми и вообще отвлечься от надоевшей рутины. Вернулись они всего пару дней назад, но почему-то Марта не была похожа на счастливую туристку, только что вернувшуюся из отпуска.

– Ну, как поездка? 

Элке решила отставить смолл-ток о погоде и работе и перейти сразу к интересной теме. На Майорке она никогда не была именно по тем причинам, которые привлекали туда молодых немцев: оживленное место, бурная ночная жизнь – нет, это без нее, пожалуйста. 

– Ну… – Марта начала рассказывать, быстро, абсолютно не структурированно и меняя тему прямо посреди предложения, зато очень эмоционально. Элке сосредоточилась, чтобы прочувствовать рассказ и представить себе этот, видимо не очень удачный, отпуск – понять этот поток сознания логически она всё равно бы не смогла.

На Майорке и правда было здорово: множество людей, и почти все немцы, так что никаких проблем с языком. Чудесные пляжи, и качественный дешевый алкоголь, который можно брать с собой и пить прямо на пляже. Веселее всего, конечно, вечером: бары открыты почти до утра, по испанской традиции к вину подаются закуски, можно даже не заказывать еду, просто ходить всю ночь из одного бара в другой. Можно ходить своей компанией или прибиться к чужой компании и задружиться до того момента, когда уже невыносимо хочется спать и приходится возвращаться в отель.

– Значит, понравилось тебе на Майорке?

– Не знаю… Вроде там было все так, как рассказывали. Но что-то я не отдохнула.

– Я так поняла, ты ехала за развлечениями и ночной жизнью? – Марта кивнула. – Там все это было? – Марта опять кивнула. – Тогда что было не так? Может, похмелье?

– Ну уж к похмелью-то я была готова, – Марта первый раз за весь разговор улыбнулась по-настоящему. – И я все-таки уже не маленькая, знаю, сколько могу выпить так, чтоб потом без похмелья. Нет. Но там было много людей, которые не знали своей меры. Представляешь, я видела людей, которые спали прямо на улице, – последнюю фразу она произнесла неуверенно и медленно.

– Эй, ты же не считаешь, что должна была им помочь?

– Конечно должна была! Но я тогда не подумала об этом, была не в том состоянии. Не в состоянии человека...

– И сейчас не думай! Если взрослый человек решил напиться, то это его право пить сколько хочет и спать где хочет.

– Наверное, ты права. Но я не могу так думать – это неправильно. 

– Неправильно давать человеку право жить так, как он хочет?

– Нннет, – опять Элке все запутала. – Все могут делать что хотят, если это не противозаконно. Но помогать же надо.

– А они просили тебя помогать? А вдруг полезешь помогать, а человеку это и не надо? – Интересное какое у Марты выражение лица. – Что, ты кому-то помогла, а твою помощь не оценили?     

– Хмм, да. Одна девушка чуть ли не раздевалась, я подумала, что это может быть небезопасно для нее, когда вокруг столько пьяных парней, и попыталась ее остановить. А оказалось, это она так одного парня соблазняла. Ну и она решила, что я хочу отбить у нее этого парня и попыталась меня побить. Я еле убежала.

Элке представила себе эту сцену и очень старалась не засмеяться, но не вышло. Впрочем, Марта уже тоже смеялась.

– Вот видишь, как опасно помогать без спроса. Ты уж будь поосторожней, ладно?

– Ладно. Но не обещаю. И еще, на Майорке было очень грязно. Все кидают мусор как попало. И я видела, как на туристов смотрят местные. Они, конечно, много денег получают от туризма, но все лето шум, даже днем по улицам ходят пьяные… Вот как ты каждый раз едешь в отпуск и возвращаешься отдохнувшей?

– Хм, я могу, конечно, написать инструкцию, мы можем даже вместе куда-нибудь съездить, но я не уверена, что мой способ отдыхать тебе подойдет.

– А давай попробуем. Скучный отдых душнилы… Может, именно это мне и надо.  

Элке чуть поморщилась на “душнилу”, она предпочитала называть себя “скучным и дотошным интровертом”, но с самой идеей согласилась. 

Зюльт

“Что планируешь делать на длинные выходные?” - озадачило Элке очередное внезапное сообщение от Марты. Она вообще забыла про длинные выходные. Точнее, помнить-то она помнила, даже могла назвать их дату, но она просто потерялась в потоке времени и оказалась не готова к тому, что дополнительный выходной уже здесь, собирается выскочить на неё из-за угла.

“Как обычно. Спать, чувствовать себя тюленем”, после пары минут размышлений ответила Элке.

“А давай на Зюльт махнём? На денёк. А остальные два дня будешь отдыхать дома”, меньше чем через минуту написала Марта.

“И поедем в твоём стиле. Мне интересно посмотреть, как ты путешествуешь”, прилетает ещё через секунду.

“Тогда едем на поезде, утром, пока меньше людей”

Они договорились, что Марта приедет из Киля в пятницу вечером и переночует у Элке, а с утра пораньше они пойдут на вокзал.

– Куда спешить, – ворчала Марта, когда Элке потребовала побыстрее допивать кофе. – Поезд всё равно опоздает. 

Вышли из дома они позже, чем планировала Элке, но значительно раньше, чем хотела Марта.

– Это называется консенсус, – прокомментировала Элке, привычно-быстро слетая вниз по лестнице. Самый любимый вид физической активности: надо ставить ногу (но не носок, а часть ступни перед пальцами, и важно не опускать пятку на ступеньку) на самый край ступени, почти соскальзывать вниз, не останавливаясь, а то потеряешь равновесие.

***

Табло на платформе обещало, что поезд опоздает на полчаса, а может и вообще не придёт – кто же верит обещаниям, данным на немецком вокзале? Элке злобно оскалилась на него и вслух приспомнила некоторые русские слова, которые иногда срабатывали как заклинание. Марта засмеялась.

Через пару минут послышался шум и к перрону лениво подполз поезд. Дверь открылась прямо перед подругами. Он пришёл вовремя, если верить вокзальным часам; электронные часы в вагоне были с этим не согласны и показывали время на 15 минут позже. 

Людей было немного и Элке могла выбрать место по своим критериям: у окна, подальше от вентиляции и дверей; где не дует и ходит меньше народу.

– Ого какая туча, – указала в окно Марта. Туча была чёрная и тяжёлая, она медленно подползала со стороны Гамбурга.

– Поезд едет быстрее, – ответила Элке. – Может даже погулять успеем.

***

Поезд и правда сильно обогнал тучу, она осталась далеко позади, а на острове было почти лето.

– Куда теперь? – спросила Марта, озираясь по сторонам. – Гуляем по городу, идём на пляж, или едем к маякам?

– Сначала пройдём по городу к пляжу. 

Элке шла к пляжу не напрямую, а выбирая самые тихие и уютные на вид улицы, где были только местные жители, цветы у домов и запах кофе из открытых окон кухонь.

Дорожка к пляжу казалась по контрасту с тихими улочками почти магистралью.

– Пойдём теперь к автобусам. Не хочу стоять в пробке на пляж.

– На юг или на север? – спросила Марта уже на автобусной станции.

–  Сейчас узнаем.

Элке подошла к расписанию. Автобус на юг отправлялся через пять минут. Как раз достаточно времени, чтобы купить билет и не спеша подойти к месту стоянки.

Автобус медленно ехал мимо однообразных дюн, поросших длинными локонами серовато-зелёной травы, вдоль серовато-синего моря. Марта попыталась высмотреть тучу, которую они обогнали, но небо было чистым и ярко-синим. 

От автобусной остановки до маяка надо было идти по песчаным дюнам. Ноги проваливались в мягкий белёсый песок, соскальзывали с пологих склонов; Марте казалось, что они будут идти почти вечность до виднеющегося чуть впереди маяка, а до извилистой линии тёмного мокрого песка не дойдут вообще никогда. Элке брела чуть впереди. 

До кромки моря они всё таки дошли. Остановились на мокром песке, на который временами накатывали волны: иногда белая пена останавливалась невдалеке от носков их туфель, а временами пыталась перелиться через край обуви и залезть внутрь – тогда Элке отходила назад, а потом возвращалась на прежнее место, снова аккуратно устанавливая подошвы на свои же следы. Марта стояла чуть дальше, она не хотела испортить свою модную обувку морской водой. 

Марта хотела по привычке сбить молчание и заговорить, но не могла придумать тему. Да и вообще, она же хотела отдохнуть Элкиным способом, а Элке молчала и смотрела на волны. Волны мерно шуршали и накатывали на песок, иногда подбирались прямо к ступням и откатывались назад, прихватывая с собой песчинки, и от этого носки туфель всё глубже погружались в белый песок. Когда Марте стало казаться, что она стоит в туфлях на очень высоких каблуках, она отошла подальше от волн, к жёсткой серо-зелёной траве, на почти твёрдую и почти надёжную почти землю.

Элке наконец насмотрелась на море. Марта к этому времени уже смирилась с тишиной и неподвижностью и даже подумала, что в этом что-то есть: молча стоять и смотреть, покачиваться вместе с травой под порывами ветра, слушать шорох волн, гудение ветра да голоса туристов в отделении. Наверное, это и есть медитация – обычно Марте не хватало терпения высидеть даже пару минут неподвижно и без телефона, а тут она как-то так втянулась, что даже вздрогнула, когда Элке подошла ближе и позвала её.  

Было уже время обеда, Марта открыла на телефоне карту, чтобы поискать отзывы на кафе поблизости, но Элке потянула её в переулок, в котором, на первый взгляд, не было ничего интересного. На второй взгляд, впрочем, тоже. 

– Ты знаешь, где здесь можно хорошо поесть?

– Не знаю. Но тут хорошо пахнет, значит, где-то есть вкусная еда. 

Ориентируясь по запаху (которого Марта, если честно, вообще не чувствовала), они наконец нашли небольшую забегаловку с едва заметной вывеской. 

– Две булочки с крабами, пожалуйста, и два кофе с молоком.

Место было совсем для местных: только пара нормальных столиков и стойка, прикреплённая к стене; несколько человек болтали с хозяйкой о каких-то местных новостях. Элке повернула барный стул так, чтобы смотреть в окно, и забралась на него. Марта последовала её примеру. Булочки и крабы были значительно вкуснее местного кофе, но разлитое в воздухе спокойствие отвлекало и мешало думать о недостатках.

– Ты точно тут раньше не была?

– Не-а, – Выражение лица Элке вызывало в памяти изображения безмятежного Будды, если бы только Будда пил кофе. Или нет, скорее напоминало выражение морды довольного жизнью кота.   

После еды Марта стряхнула с колен крошки от булочки и спросила:

– Ну, куда дальше? Погуляем здесь ещё, или поедем?

– Пойдём к автобусам, а там посмотрим, успеем или нет, – Элке сползла с высокого стула.

– Давай я хоть расписание посмотрю? 

– Зачем? Это скучно. И на ближайший мы вряд ли успеем.

– Откуда ты знаешь? – Марта заторопилась к автобусной остановке, которая была, кажется, вот в этой стороне. Или нет?

Элке пошла по одной из узких улочек.

– Нам точно сюда?

Элке в ответ только пожала плечами. Улочка и правда вывела их к остановке, от которой только что отошёл автобус. Ну вот, и точно не успели.

– Следующий через двадцать минут, потом через сорок, – сказала Элке, отходя от столба с расписанием. – Я видела недалеко от маяка ларёк с блинчиками. 

– Что ж ты раньше не сказала! Куда идти?

– Туда. Я думала, ты тоже его заметила.

– Ха! Если б я его заметила, то сразу бы туда и пошла! 

Минут через пять ходьбы Марта ускорила шаг; она уже унюхала аромат поджаренного теста и поняла, куда идти. Ларёк стоял почти на самом берегу, белые пластмассовые столы и стулья расположились на границе города и пляжа. Дальше был только белый песок, сине-белые пляжные будочки и синее море, сливающееся далеко на горизонте с синим небом, по которому бежали белые облака.

– А вон и наша туча из Хузума! Здорово мы её обогнали, – воскликнула Марта. Она уже съела половину своего блинчика с шоколадным кремом и теперь была абсолютно счастлива.

– Далеко ещё. Думаю, мы на обратном пути с ней встретимся. 

Элке выбрала блинчик со взбитыми сливками и уже пожалела об этом: сливки не желали удерживаться в аккуратно свёрнутом блинном конверте и ей приходилось постоянно следить, чтобы они не выползли с неожиданной стороны и не плюхнулись ни на её одежду, ни на землю. Испачкать одежду и тем более землю было не жалко, но не хотелось потерять ни капли вкусных взбитых сливок. 

Автобус подошёл через минуту после того, как они пришли на остановку. Поезд тоже не стал задерживаться, что немало удивил Марту. 

С тучей они встретились уже после того как вернулись на материк, хотя увидели её намного раньше. Ветер стал понемногу усиливаться сразу после отбытия с вокзала, и к моменту, как поезд подошёл к дамбе, волны уже разбушевались. Элке заворожённо смотрела на море, которое поменяло цвет на серо-стальной и стремилось дотянуться до рельсов; на ярко-зелёную траву, которое освещали лучи солнца, ещё не закрытого тучами; на тяжёлую чёрную тучу, которая грозно надвигалась на остров. Элке думала, что это похоже на сцену из какого-нибудь триллера или экшна: поезд несётся по узкой полоске дамбы посреди бушующего моря (и обязательно надо показать, как волны заливают дамбу через секунду после того как проедет поезд) и врезается в плотную стену дождя, свет вокруг почти гаснет, теперь кадр должен стать серым, и единственное светлое пятно – это сам поезд с ярко освещёнными окнами. Красиво было бы. Хотя, наверное, такие кадры уже кем-нибудь сняты; Элке не очень много смотрела фильмов, так что не знает. Можно спросить Марту, но так лень, дождь мерно барабанит по крыше вагона, усыпляет, ноги гудят после прогулки по песку, в животе приятно устроились крабы, булочка и блинчик. Неохота ничего говорить. Элке искоса глянула на подругу: она притихла и больше не казалась клокочущим вулканом эмоций. Впереди ещё два выходных, если только они и вправду не оказались в жанре триллера. Пусть лучше это будет магический реализм, подумала Элке. Хотя уютное фэнтези тоже неплохо…       

***

Уставшая от поездки Элке остановилась посреди комнаты: что-то было неправильно. Она прислушалась к своим ощущениям, ощущения сигнализировали смутную неправильность. Неужели она всё-таки в триллере? Она щёлкнула выключателем, в комнате стало очень светло и очень негармонично. Она выключила свет и огляделась. Ага! Здесь холодно, надо же включить отопление! Ну вот, теперь всё правильно, хотя по прежнему холодно. Она вздохнула – впереди маячил понедельник, а прекрасные ощущения от поездки начинали таять. А до следующих каникул ещё надо дожить.

***

Марта закуталась в плед. Стук капель за окном радовал, ведь сейчас не надо никуда идти. Плед, мартини, болтовня... Что может быть лучше? Она чувствовала себя легко и безмятежно, совсем как в студенческие годы.

Марта жила в полуподвальном этаже, а прямо напротив двери её комнаты была дверь, которая вела в Barraum – спускаешься по небольшой лесенке и попадаешь в подвал, а там дверь в излюбленную комнату обитателей общежития. Здесь они собирались по пятницам, пили пиво или лимонад и болтали обо всём на свете. А поскольку учились они на разных специальностях, и даже в разных вузах, то тем для разговоров хватало. Соседи Марты часто менялись, жить на этом этаже никто не хотел: здесь были самые холодные и влажные комнаты, полные пауков. Соседи биологи утверждали, что это были не совсем пауки, но Марта их не слушала – если многоногие животные ходят по стенам её комнаты – это мерзкие пауки. И плевать, что они не плетут паутины. Когда она в первый раз вошла в своё новое жилище и увидела по несколько штук противных насекомых в каждом углу, то чуть не заорала. Менять комнату она не захотела из-за окна: низкое, почти у самой земли, на нем можно было сидеть как на скамейке, если собираться с друзьями во дворе и оставлять открытым окно, то можно не беспокоиться о том, что чего-то забыла взять. Дела одной минуты зайти в комнату и взять ещё плед, куртку, напитки, да мало ли что ещё может понадобиться. А с пауками пришлось бороться: спереем и тапком, почти каждый вечер проверять, чтоб ни один не спрятался. Нет, она всецело за экологию, нужно защищать природу (кроме пауков и комаров), мы должны помнить о страданиях других, но при виде пауков все экологические мысли развеивались, а рука тянулась к любому средству уничтожения насекомых. А Элке там хорошо устроилась, на этаж выше. Хотя пауки появлялись и там, но в меньшем количестве. И идти домой после вечеринок в барной комнате ей было дольше. А Марта проходила 4 шага до лестницы, 4 ступеньки наверх, открыть дверь в правильную сторону, 2 шага до двери своей комнаты, 4 шага до кровати – и всё. Несколько часов спокойствия. Жаль, что пятницы были редко. В другие дни надо было идти в другие бары, далеко идти и далеко возвращаться. Одной скучно и тревожно, приходилось искать компанию. А Элке в этом плане была отвратительной подругой – она не любила бары, якобы там шумно, людно, всё мельтешит и свет мигает. Пей побольше, и тебя перестанет всё это беспокоить! Нет, сидит себе весь вечер с одной порцией джин-тоника, смотрит, потом помогает расплатиться и вернуться домой, даже ключ у неё попадает в замочную скважину с первого раза, а утром здоровается на кухне так, словно у неё никогда не болит голова после вчерашнего. Хотя она изучала русистику, может, знание русского языка даёт сверхспособность пить без похмелья?

***

Для ответа на вопрос, почему именно русский язык, Элке тоже придумала красивые объяснения. А правды она никому не рассказывала. Да, она знает, что люди начинали учить русский ради того, чтобы прочитать в оригинале Толстого, Достоевского, Чехова. Но учить такой сложный язык ради книжки в жанре фэнтези?

Но это была правда. Когда Элке в старших классах школы решала, на какую специальность поступить в университет, она зашла в книжный магазин и бездумно схватила первую попавшуюся книгу, раскрыла наугад, чтобы посмотреть, подойдёт ли ей этот текст. И сразу увидела строчку “... всё правильно. Не хорошо и не плохо, а правильно, понимаешь?” Элке сразу поняла, что именно это ей и надо. И только потом посмотрела на название. “Путешествие в Кеттари”. Незнакомое название заинтересовало. Потом оказалось, что это фэнтези, и примерно середина цикла (это Элке поняла только когда запуталась в героях – автор явно предполагал, что читатели их уже знают), и переводная книга, – но это всё было неважно. Важно было прочитать все книги этого автора, ради этого она выучила бы даже китайский. Но оказалось, что учить надо русский. Для любопытствующих Элке придумала красивые привычные правдоподобные причины, почему она учит русский. Но для себя у неё причин не было – было только желание изучать миры этого автора в оригинале. Начать чтение в оригинале она решила с книги под названием “Книга для таких как я” – это было слишком точное описание. Такие как я, люди, которые любят такие книги и видят мир именно так. Это было странно: что кто-то понимает, как ты чувствуешь себя в этом мире. И не просто чувствует, но и может найти слова для описания. Значит, это возможно. Описать словами то, что чувствуешь. Может, даже, возможно объяснить окружающим свои реакции и чувства (но вот это, к сожалению, сделать так и не удалось – видимо, это надо быть писателем, потому что в простом разговоре мало кто дослушивал фразу до конца, не интерпретировал по-своему, оформляя в привычные шаблоны, и не закатывал глаза, а самые честные ещё говорили “Ну и чушь” или в вежливом варианте “Как тебе такое в голову пришло?”).  

***

Элке создала новый документ. Тексты, которые постоянно роились в её голове, притаились. 

– Ну? – глупо говорить со своими мыслями вслух. 

Она вспомнила свою последнюю поездку на Крит. Вспомнила, как начала писать историю, сидя в кафе, пока остывал греческий кофе: такой крепкий и горячий, что пить его было почти невозможно, но не пить его при первой же возможности было ещё более невозможно. Вспомнила, как она гуляла по развалинам венецианской крепости и читала информационный буклет, а внутренним взором видела эту крепость, когда она было только построена, видела дочку коменданта крепости в тяжёлом и неудобном венецианском платье шестнадцатого века. 

Прямо в развалинах стоял киоск с напитками. Элке вдруг сильно захотелось отдохнуть в тени олив, на хромоногом и качающемся на неровной земле стульчике (других-то нет), со стаканчиком фраппе, а заказала она почему-то греческий кофе. Нет, она знала, что это разные напитки, но что-то смешалось в голове, и она очень удивилась, получив маленький стаканчик с обжигающе-горячим кофе, по цвету больше похожим на чёрную дыру (в представлении Элке черные дыры были именно такого цвета).

После первого же глотка греческого кофе видения стали складываться в слова. Сидеть там больше 10 минут (достаточно, чтобы выпить кофе) было неудобно, поэтому Элке шла в отель осторожно, стараясь не расплескать слова, и искала более “писателелюбивое” место с более устойчивыми столами и стульями. Место такое нашлось, с двойным греческим кофе и критским пирожками. Идеально. Было.

А может, проблема в лени и страхе? Одна книга – почти полмиллиона знаков. Это ужасно много. Ужасно долго придется печатать (не говоря уже о редактуре), так можно и пальцы сбить о клавиатуру. Гораздо проще придумывать в голове истории без начала и без конца. Хотя… Если истории вспомнить и записать, то целая книга и получится. И дочка коменданта (может, губернатора? Нет, все-таки коменданта, губернатор приедет из метрополии позже, и местные венецианские семьи начнут интриговать…) – это же одна из уже придуманных героин, у которой ещё не было биографии. Вот она и попалась, теперь она уже не таинственная незнакомка, а героиня со своей историей или сюжетной аркой – так, вроде, говорят анимешники.

“Да кому вообще нужны мои истории? Мало ли книг издается каждый год, зачем мне вносить свой вклад в энтропию?” – знакомая мерзкая интонация, эти мысли вечно ее останавливали то от рисования, то от писательства. Но с рисунками проще – можно рисовать что видишь. А писатели? Хорошая книга – это автопортрет автора (фу, тавтология – куда тебе с таким слогом книжки писать?). Придется раскрывать свои мысли чувства. Актерам лучше, они могут прятаться за чужие слова и роли. Лучше оставаться учителем иностранного языка: вот тебе учебник, вот тебе чётко сформулированные правила и задания с ответами в конце учебника. Прячешься за правильные слова и описание языковых реалий, и никто тебя не найдет. Но историям до её мучений дела нет: забивают память, путают мысли, доводят до мигрени, хотят выйти в мир. В мир, в котором так много проблем, он же ужасен, какое ты имеешь право придумывать забавные истории, когда вокруг голод, войны и экологические катастрофы?! – эта сентенция прозвучала явно голосом Марты, точнее даже не Марты, а кого-то другого, неведомо кого, которого Марта боится и за кем повторяет. А вот это уже сюжет для фэнтези. Не существует никакого страшного гипнотического неведомо-кого, есть только информационное пространство, которому Марта верит и подхватывает самые страшные страшилки. А потом приносит и вываливает их на Элке, и на том успокаивается. Пока новыми страшилкам не переполнится. 

Вроде сначала пишут планы. Как же они зовутся по-умному? А, синопсисы. Элке пошевелила пальцами как кошка и застучала по клавиатуре. На белом фоне документа появились первые черные буквы. “Синапс”. Элке задумалось. Это было не то слово, но что именно было не так и как должно было быть “так”, она не знала. Мозг помогать не хотел, все синопсисы в мозгу отключились.

Что-то звякнуло за стеной и Элке вернулась обратно в реальность. Шею и левую щёку свело судорогой. Элке осторожно принялась массировать мышцы, тонкие болезненные нити протянулись от глаза к плечу, потом рассеялись. Вроде давно уже не было такой реакции на шум, но вот, опять появилась. Хорошо хоть, она сейчас не на работе, есть время прийти в себя.  

Она снова посмотрела на экран. Ну да, конечно, она опять всё перепутала: в файле должен быть синопсис, а в мозгу синапс. Теоретически. Судя по тому, что мозг работать не хотел, с синапсами проблемы. С синопсисом тоже. 

На всякий случай она открыла словарь. Бумажный, конечно, шелест страниц так успокаивает нервы… Она проверила слова “синапс”, “синопсис”, на всякий случай глянула, что такое “синкопа”, “синтагма”, “синтезатор”... На “сюрреализме” Элке наконец очнулась и захлопнула словарь. “Сюр”, пробормотал она. Звуки так приятно перекатывались на языке, что она повторила “сюррр”. Это было похоже на урчание сонного кота. 

***

Взгляд Элке зацепился за фразу “в ладу с собой и с миром”. Она закрыла приложение и пошла приготовить кофе, чтобы спокойно обдумать фразу. Избитая сентенция, уже много раз слышанная, но сегодня она привлекла внимание. А раз так, следует её хорошенько обдумать. Что подразумевается под миром? Мир или окружающие люди? Собственно проблем с миром у неё никогда не было: если периодически советоваться с Лао-цзы (да хотя бы и в переводе, раз уж китайский она так и не выучила), ловить поток и слушать свои внутренние ощущения, то мир гармоничен и дружелюбен.

А вот люди… Это дело другое, непознаваемое и неанализируемое. Почему люди ведут себя определённым образом, но если повести себя аналогично, то они недовольны. Почему пассивная агрессия в ответ на пассивную агрессию вызывает агрессию активную? Элке давно простилась с надеждой понять людей. Нет, конечно, она могла провести социальное взаимодействие и выстроить комфортное для тех, других, общение. Но что мешало этим другим сделать хоть шаг навстречу ей, сделать общение более комфортным для неё – непонятно. Такая игра в одни ворота наскучила ей ещё в школе, поэтому она решила, что отныне в её жизни будет только любо по-настоящему интересные разговоры (их было мало, к сожалению, Марта да интернет-знакомцы), либо минимально необходимое социальное взаимодействие, без которого, увы, в современном мире не выжить.

А вот Марта, казалось всегда, была в полном согласии с людьми, но вот гармонии с миром и даже с собой ей не хватало. И правда съездить что ли вместе куда-нибудь в интересное место, попробовать показать Марте совсем другой способ проживать жизнь… Не такой мозговыносительный. Вдруг и ей подойдёт, тогда будет с кем обсуждать важные вещи и, что было бы вообще идеально, будет с кем помолчать о важном.

***

Утром во второй понедельник июня Элке с удивлением обнаружила неотвеченное сообщение. Что за странная фантазия общаться утром в понедельник, пусть и в письменном виде.

Первое “Поздравляю!” оказалось от периодического жаворонка Марты. 

“С чем?” – полупроснувшаяся Элке пыталась сообразить, как надо совместить плиту, сковородку, масло и замороженные весенние рулетики. Сил отгадывать Мартины загадки не было. Мозг категорически отказывался работать, пока оплачиваемое рабочее время не началось.

“У тебя день рождения! Ты опять забыла?”

“Да? Странно, с чего бы ему быть в понедельник” – Элке вспомнила, где на телефоне показывают даты. И правда, кажется, её день рождения именно в это число. “А точно! Спасибо за поздравления!”

Марта на берегу другого моря подумала, что странно – это когда нелюбовь к цифрам влияет на умение ориентироваться во времени, а день рождения вообще может быть в любой день, и понедельник ничем не хуже остальных дней недели. Точнее, понедельник неприятнее всего, конечно, но для дня рождения вполне подходит.

“Ты праздновать-то будешь? Когда и где?”

Элке задумалась. 

“Через субботу, на Кильской неделе, наверное”

“Зачем столько ждать?!”

“Я всё равно туда собиралась поехать, заодно и о празднуем, там много интересного и вкусного”

“Ну, как знаешь. А открытку я тебе уже отправила, проверяй ящик”

Элке открыла электронную почту, там ничего не было. Он пожала плечами, обернулась на странный шум за спиной и едва успела спасти свой завтрак.

“Ничего хорошего нет в этих ваших днях рожденья”, думала она, пока соскребала обуглившиеся слои тонкого теста с не так сильно пригоревшие слоёв, “только с мысли сбивают и путают”.

Залив тарелку водой, Элке зевнула. Зевок сбил с мысли и Элке попыталась вспомнить, что же она собиралась делать. “Джинсы на стуле”, напомнила наиболее проснувшаяся часть сознания. Или подсознания. Элке задумалась над разницей между сознанием и подсознанием, и о том, какой термин было бы уместнее употребить сейчас… В голове появилась картинка стула и джинс на нём. Ах да… Элке посмотрела в сторону стула у противоположной стены. “Даа!”, завопил голос в голове. Элке открыла дверцу шкафа, около которого стояла. Внутри не было ни стула, ни джинс. Очередная мысль “Джинсы. На стуле”, сопровождалась соответствующей картинкой. Элке вздохнула. “Да поняла я, поняла. Не совсем же тупая… Хотя, пожалуй, совсем”. Почему не придумали такой ИИ, который будет заниматься не простыми вещами наподобие придумывания текстов и картинок, а реально сложными, такими как смолл-ток, поиск вещей в комнате, составление списка необходимой одежды и прочими бытовыми делами… Так размышляла Элке, надевая джинсы. Что ж они не застёгиваются? Ах да, задом наперёд надела. Надела или одела? Надеть одежду, одеть Надежду. Надела джинсы, всё правильно. Вот блин, так и опоздать можно!

Элке быстро натянула на себя оставшиеся предметы одежды, проверила, все ли слои на месте, и побежала к двери. А некоторые ещё и сочетаемостью одежды заморачиваются… Сверхчеловеки, не иначе. Как же они справляются с этой жизнью? Или именно они и придумали все эти сложности? Вот гады! Совсем не подумали о простых людях, у которых нет социальных сверхспособностей.

***

По пути с работы домой она посмотрела на рыжий пакет в руках прохожего и подумала, что, возможно, Марта имела в виду реальный почтовый ящик, а не виртуальный. В глубине ящика лежал конверт. В конверте лежало нечто плотное, видимо, та самая открытка.

Первым делом Элке поставила вариться кофе и аккуратно разорвала конверт. Аккуратно не получилось, она дёрнула сильнее, и конверт внезапно легко разорвался на две неравные половинки. Вслед за картонкой с ярко-белым парусником на фоне ярко-синего моря из конверта вылетела ещё какая-то картонка. Элке догнала её уже под кухонным столом – лотерейный билет. 

“Странный подарок. Хотя японцы вроде дарят лотерейные билеты на Новый год, но сейчас же не Новый год. Впрочем, Марта и не японка…”. Элке положила билет на письменный стол, чтобы потом решить этот вопрос. 

“Надо положить вот сюда, на виду, чтобы точно не забыть” – и благополучно забыла о нём.

Перемена участи

Прокрастинировали-прокрастинировали, да не напрокрастинировались. Идеи для книги пропали как только Элке включила компьютер и открыла файл. Чем бы ещё заняться? Она выглядела потолок, небо, дома за окном, подоконник, столешницу (старательно избегая монитора, конечно)…Ага, вот и повод! Из под стопки книг призывно высовывался уголок лотерейного билета; помнится, пару дней назад она положила его на видное место... 

Проверить, что ли? Хотя ей никогда не везло в лотереях, эти подарки судьбы были предназначены для других, видимо, для более нормальных: система нормальных людей поддерживает нормальных.

Элке на всякий случай открыла сайт, чтобы глянуть выигрышный номер хотя бы для интереса, и чтобы отчитаться потом перед Мартой, и замерла. 500000. Прописью: пятьсот тысяч. Да ну, ошибка какая-то. С чего бы ей так повезло? Проверила ещё раз. Цифры на экране не изменились. Почти количество знаков в ненаписанной книге. Элке закрыла глаза: на веках отчётливо мигала единица и пять нулей. Потом цифры сменились видом Фудзи. И следом пошли слайды, перетекая один в другой: Акрополь, море, фьорды, японские храмы и Гималаи. Наконец последние вспышки видений: тяжёлый дубовый стол с пером в чернильнице и рукописями на зелёном сукне столешницы, тираж отпечатанной книги, одобрительные рецензии и, напоследок, отдых в шезлонге с блокнотом, смотришь поверх солнечных очков на море, проводишь кончиком пера по щеке и планируешь новую книгу. Шум волн, теплый ветерок и жар солнца показались неправдоподобно реальными. Так, стоп. Это мы куда-то слишком далеко забежали.

Странное состояние. Кажется, это и называется “деперсонализация и дереализация”. Вроде же уже давно прекратились эти пристуры, и вот опять. Одна часть сознания с интересом наблюдала за сменой внутренних состояний, вторая, более приспособленная к жизни, изучала условия получения выигрыша, выполняла формальности и проверяла баланс на банковском счету, и одновременно с ужасом подсчитывала налоги. 

Как только невероятная сумма появилась на счету, обе части сознания собрались в одну Элке и она, забыв о своей ненависти к телефонным разговорам, набрала номер Марты.

***

Марта была не в настроении болтать по телефону, она только что получила свою порцию ароматнейшей карри-вурст: на юге такого делать не умеют, жадины, только Север знает, сколько карри надо сыпать в кетчуп; она в очередной раз в этом убедилась – это была первая после недельной командировки настоящая карри-вурст. Так что звонок был совсем не вовремя и Марта даже подумала, что может же она не отвечать, должно быть такое право у свободного  человека в свободной стране, но увидела имя звонившего и нажала “ответить”.

– Элке?! Что-то случилось?! – Чтоб подруга по доброй воле позвонила – это должно было случится нечто страшное, ее только пытками можно заставить говорить по телефону.

– Ты знаешь… Этот лотерейный билет… Там выигрыш…

– Много? – А это интересно, наконец-то Элке говорит почти как нормальный человек, а не как мумифицировавшийся лектор в древнем университете.

– Очень много. Это же ты мне подарила. Надо разделить.

– Не говори глупостей, я тебе подарила – значит, подарила. Трать и радуйся.

– Я радуюсь…- пауза, – а давай поедем путешествовать на эти деньги? Я составлю маршрут.

– По китайским храмам? Не, это без меня, пожалуйста.

– Да нет, по центральной и восточной Европе. Без философии и храмов, обещаю. Только красивые города. Поехали, а?

– Это города, про которые ты странные книжки на русском читаешь? А давай, хуже не будет. 

Если нормальные туристические места для любителей отдохнуть уже не радуют, может, хоть ненормальные места помогут избавиться от тоски. Экзистенциальной, или как там её называют зануды типа Элке.

– Давай потом обсудим, у меня карри-вурст стынет.

– Ой, извини, конечно. Что ж ты сразу не сказала. Приятного аппетита!

Марта нацелилась вилкой на первый кусочек. Похоже, они обе немного хоббиты в душе. Так ценить еду и простые радости жизни могут только хоббиты. Или эти Элкины … дзенцы или даосцы, как их там.

***

Итак: согласие Марты на единоличное планирование маршрута получено, книги на столе, карта открыта во весь экран; новенький, специально купленный для путешествия блокнот открыт на чистой первой странице; рядом любимая серебристая ручка из университетского города Гейдельберга.

Обязательные пункты: Краков – Прага – Вильнюс. Теперь можно глянуть на карту, что там ещё есть интересного поблизости от этих городов?  Дрезден, Варшава, …

Что-то было не так. Мир казался несколько скособоченным. Элке подумала и открыла поисковик. Приюты для котов… Банковские реквизиты… Раз, два, и три. Фонд по защите ваттового моря… Центр в Куксхафене, прелестный маленький музейчик, посвящённый ваттовому морю… Отлично. Она прислушалась к себе. Скособоченность исчезла, ощущение мира уравновесилось. Так, теперь можно вернуться к тому, чем она занималась до. Ещё бы вспомнить… Она посмотрела на раскиданные по столу книги и карты. Ах да, точно.

Элке ставит точку в конце списка, длинно вздыхает и откидывается на спинку кресла. 

Мечты и несбыточные фантазии это, конечно, ничего больше. Деньги – это ещё не всё. До конца учебного года она никуда не поедет, да и Марте надо будет договориться ещё об одном отпуске, половину своего отпуска она же уже использовала для поездки на Майорку…

Телефон тренькает и вспыхивает в полумраке. И когда стемнеть успело? Опять она замечталась. 

Ах да, сообщение. От Марты. Конечно, не одно сообщение, а куча отдельных фраз, и хорошо ещё, что не по слову на сообщение. 

“Я уволилась” – Что? Как? Она же всегда с таким восторгом говорила о своей работе… 

“Планируй свой маршрут на когда хочешь” – вот и отлично, но это слишком неконкретно, надо бы уточнить сроки этого “когда хочешь”. 

“Я буду отдыхать минимум полгода, работу начну искать месяца через четыре”.

“Почему бы и тебе не уволиться?” – Это ещё как? Такое Элке в голову не приходило.

“Или оставь все деньги себе. Ты можешь вместо путешествия писать книги”

“Там много, хватит и на путешествие для нас обеих, и на творческий отпуск” – пишет Элке, проклиная неудобную клавиатуру, на которой буквы слишком мелкие и близко друг к другу.

“Я серьёзно! Увольняйся. Станешь известной писательницей”, следом прилетел смайлик в виде улыбающегося котика. 

“А ты будешь моим агентом? Я совсем не умею в маркетинг” – Элке долго ищет грустного котика. С котиками легче, классических грустных эмодзи слишком много, она не понимает, чем они отличаются и как выбрать подходящий. А котик грустный всего один. И вообще к котикам нет и не может быть никаких претензий.

“Агентом 007? С удовольствием, особенно после правильного коктейля”

“Мартини с водкой, shaken, not stirred. Ради такого я даже куплю водку” – Элке отправила, потом подумала, и добавила “Я имела в виду литературного агента. Для литературного агента, наверное, другой коктейль нужен”.

“Да поняла я. Ты зануда. Этот тоже подойдёт. А тебе ром нужен, как тому американцу”

“Хемингуэю. Не, я лучше кайпиринью”

“А это ещё что?”

“Бразильский коктейль с кашасой”

“А, знаю, так это же и есть бразильский ром”

“Это не ром, кашаса тоже из сахарного тростника, но готовится по-другому”

“Утихни, зануда” 

Элке откладывает телефон и замечает наконец дату: 13 июня. Опять иды. Может, права Марта, иды так и будут их преследовать всю жизнь, а может, и следующую, если реинкарнация и правда существует. Элке вспомнила, как полушутливо советовала Марте помолиться Юпитеру; попробовать что ли на следующие иды так и сделать? А почему б и нет, собственно. Надо только найти, как римляне молились, какие ритуалы проводили… Жертвоприношение точно не подойдёт, но, возможно, его можно задобрить и другими способами…

***

Следующее утро Элке встретила сидя на кровати с выключенным будильником в руке.

“Ой-ёй, это я его не включила или уже выключила, не приходя в сознание? А если бы обратно упала спать?” – но последняя перспектива не вызвала никакого внутреннего протеста, наоборот, бурное одобрение.

“Пятница, работаем”, напомнила себе Элке и подняла шторы. За шторами было мерзко. Серо и сыро. 

День как не задался с самого пробуждения, так и продолжился. Алгоритмы бытовых действий невозможно было даже вспомнить, не то что выполнить. 

Кофемашина обиженно зафыркала. Что ей ещё не хватает-то?! Кофе же насыпан. А, она хочет воды. Почему всё так сложно-то, это ж сколько всяких мелочей надо удержать в памяти только для того, чтобы собраться на работу. Машина опять что-то бурчит, мешает сосредоточится. А на чём она должна сосредоточиться, собственно? Ах да, кофе же. Кофе готов, нужно пить. А почему он такой горький? Ну конечно, молоко же ещё надо добавить. Элке открыла первый попавшийся шкафчик. Молока там не было. Молоко-молоко, где же ты прячешься… 

После завтрака Элке зашла в ванную комнату и попыталась вспомнить, что здесь надо делать. В сознании кое-как проявился алгоритм чистки зубов. С пробелами. Элке потыкала зубной щеткой в тюбик зубной пасты. Ничего не произошло: пасты нет, щётка не жужжит. Странно, обычно срабатывает. Ах да, ещё надо открутить крышку тюбика, выдавить пасту, и потом закрутить (сначала выдавить, а потом закрутить, балда!), а следом нажать кнопку (а где кнопка? Всегда ж здесь была). Уф. С зубами разобрались, теперь надо одеться, не пропустив ни одного этапа и предмета одежды. Как же люди умудряются делать всё то же, что и она, и даже больше, и не падать от усталости ещё в середине утра. Лично она уже почти без сил. 

В глубине души Элке всегда была уверена, что они, те сверхлюди, которые вывозят эту жизнь, хранят где-то за зеркалом список обязательных дел. Она пробовала вести такой список, записала по минимуму, 30 манипуляций, необходимых для того, чтобы собраться на работу, но потом поняла, что про кучу пунктов она забыла. И главный пункт “посмотреть в список” она постоянно забывала выполнить. А потом список куда-то делся. Приходиться импровизировать.

Хорошо хоть на работу можно идти пешком, всего пятнадцать минут, и вот уже школа. Поездки по полчаса в автобусе до сих пор снятся в кошмарах, правильно она вернулась в родной маленький городок.

Так, снова надо собраться, теперь включаем алгоритм социального взаимодействия. При встрече с коллегой надо сперва опознать коллегу, вспомнить имя, сказать “Moin!” (Не “Спокойной ночи”, это важно! И плевать, что для организма это ещё глубокая ночь).

Уроки проще всего, она всё-таки хороший специалист. Не особо задумываясь объясняет, слушает, отлавливает ошибки. Жаль, что в классе столько людей, столько звуков, и так отвратительно мелко мигают лампы. Может и права Марта насчёт онлайн-уроков…

А после работы можно помолиться кому угодно, чтобы встретить минимум людей. Элке читала, что люди придумали смол-ток для создания связей внутри группы, якобы в случае опасности люди будут скорее помогать тем, с кем каждый день общаются. Вот в этом Элке не очень уверена: при встрече с тигром она скорее поможет тому, кто не мучает её каждый день бессмысленными разговорами. А социальных болтунов она с удовольствием скормит хищнику, да ещё пожелает ему приятного аппетита.

И как же хорошо, что после уроков не надо сидеть в школе: пару лет подряд приезжали практиканты из какой-то восточноевропейской страны и рассказывали, что в их стране учителя обязаны сидеть в школе все семь часов рабочего дня. Зачем, интересно? Начинающим, может, и надо, поначалу Элке тоже долго готовилась к каждому уроку; но опытным учителям-то зачем сидеть в школе, когда можно ровно так же подготовиться дома, в более продуктивное для себя время и в комфортной обстановке? Тем более что опытные учителя по своей воле готовятся к урокам и дольше, если надо поискать дополнительные материалы, проверить работы, да и просто поинтересоваться, чего новенького появилось по их любимой теме.

Сегодня повезло, никакие болтуны не стали ей преградой, ограничились просто словами прощания. За воротами школы Элке остановилась. Идти направо или налево, домой или в кафе. Это непростой вопрос: дома надо готовить, а в кафе говорить… Она решила повернуть направо, и быстро пошла налево; а несколько необходимых для заказа еды фраз она успеет вспомнить по пути.

Чудесная дорога для пятничной прогулки: деревья уже совсем зелёные, текущий вдоль дороги ручеёк бурлит и шумит, после вчерашнего дождя он поднялся и перекидывает на волнах лёгкие веточки; извилистая тропинка ещё мокрая, иногда приходится перепрыгивать мелкие лужи, но, вопреки опасениям, не скользкая. А впереди уже видны крыши домов, только что выглянувшее из-за чёрных туч солнце отражается и от мокрой черепицы, и от уже начинающей подсыхать пёстрой булыжной мостовой. Не брось Элке рисование ещё в студенческие годы, сейчас точно захотела бы это нарисовать акварелью, техникой “по-сырому”, алла прима, если она ещё не забыла термины. Элке так задумалась об акварельных техниках и об оттенках, которые необходимы для этой картины, что подскользнулась и едва удержала равновесие, удержавшись за стену. В стене было окно, а в окне виднелись кисточки, мольберты и прочее художественное богатство. 

“Это знак, моя прелессссть, my precious, mein Schatz”, напевала про себя Элке, присматриваясь к чудесным карманным наборчикам с минимальным набором акварельных кубиков и с крошечной палитрочкой, трогая бумагу в акварельных альбомчиках и примеряя к руке походные кисточки с резервуарами для воды.

В городе мало людей, в любимом кафе Элке вообще никого, даже Стина куда-то пропала. Зато можно не спеша выбрать тортик и багет с какой-нибудь начинкой. Так курица или лосось? Как же сложно выбирать… Хорошо, что Стины так долго нет. 

Большая чашка хорошего кофе с молоком, багет с ветчиной, чизкейк, столик в углу, за раскидистым растением и с видом на улицу - идеально. Теперь можно и подумать над вчерашним разговором, а чтобы думалось лучше, можно порисовать свежекупленными красками в новом альбомчике. 

Каждая краска завёрнута в аппетитный блестящий фантик, этакая коробочка конфет для художника. 

Надеясь, что за двадцать лет навыки рисования всё же не совсем пропали, Элке быстро зарисовала перспективу улочки с ярко-белыми облаками на тёмном небе, с яркими дверьми и цветами на фоне белых стен, с мелкими разноцветными камешками мостовой. Навыки вроде не пропали, смешивать цвета она не разучилась, но кисточка совершенно не слушалась и так и норовила убежать в сторону, как Элке ни направляла её по нужной траектории. Эх, первый лист почти испорчен.

Второй рисунок вышел удачнее, хотя и был тоже ужасен. “Нда, это не Клод Лоррен, и даже не Гоген”, подумала Элке и вспомнила, почему же она бросила рисование. “Удручающее зрелище”, и с этой мыслью она спрятала испорченный альбомчик и краски в сумку.    

Но голову пленер немного прочистил, и Элке теперь точно поняла, какое именно ощущение весь день не давало ей покоя и мешало делать привычные дела: с каждой пережитой минутой прошедшего дня идея Марты казалась всё более и более привлекательной.

***

Тихий вечер с книгой прервало очередное сообщение от Марты: “Я рассталась с Куртом”. И всё, ни точки, ни эмодзи. Элке немного подумала.Приготовила кофе покрепче, перечитала сообщение и подумала ещё. Что за манера писать без единого намёка на то, какую реакцию нужно выдать в ответ? Элке подумала ещё, вспомнила пару разговоров с этим Куртом. Подумала ещё, допила кофе и наконец написала “О… Тебе посочувствовать или поздравить?”. Элке представила, как на другом берегу моря Марта привычно вздыхает.

“Поздравить, наверное”, приходит сообщение. Элке облегчённо вздыхает и грызёт шоколадку.

***

Элке сидит на учительском собрании и внимательно слушает. Старший учитель говорит, говорит, говорит, и никак не может добраться до сути, то есть до планов на ближайший месяц, последний месяц перед длинными летними каникулами. Слушать надо внимательно, он скажет, кто из учителей должен будет сопровождать школьников в школьных поездках. Лучше бы не Элке, конечно. За окном шумят птицы, где-то под потолком грохочет и дует мертвящим холодом в затылок недавно установленный кондиционер. Что это за новая мода, которая теперь добралась и до школ? Элке не для того выбрала для жизни маленький городок на севере Германии, чтобы выдерживать атаки кондиционеров.

А может, и правда уволиться… Денег хватит надолго, особенно если разумно инвестировать, а работу потом всегда можно будет найти. Хоть частные уроки давать, хоть переучиться, а то и обратно в школу вернуться… 

Только надо узнать, какие слова надо говорить при увольнении: нормальные люди обычно каким-то образом знают, что в какой ситуации надо сказать, будто им выдают справочник со всеми жизненными сценариями, со всеми репликами, отмеченной интонацией, режиссёрскими ремарками и инструкциями по выражению лиц. Интересно, где они берут эту информацию? Настоящих бумажных справочников у них нет, иначе Элке бы это заметила и переписала бы себе, раз уж ей забыли выдать личный экземпляр. 

Зря она не пошла в театральную студию, там хоть сразу дают текст роли с инструкциями, как это всё произносить, да ещё и обучают и подправляют ошибки. Ну почему при приёме на работу не дают инструкций, что и как надо говорить, всё приходится угадывать или подслушивать у других. Надо бы глянуть в интернете, или Марту спросить, она наверняка знает правильные фразы. Да, так и надо сделать. Элке вспомнила,что телефон лежит в её кабинете, а вокруг что-то говорят какие-то люди.

Ай, не получится сейчас написать Марте, собрание-то ещё не закончено. Видимо, только что прозвучала важная информация, и учителя теперь высказываются по очереди. Все говорят примерно одно и то же, про поездки – ага, отлично. Так, перефразируем общую мысль, проследим за лицом и интонацией, посмотрим на лица – вроде всё правильно сказала. Ладно, потом всё равно списки выдадут, тогда Элке и узнает, придётся ли ей ехать, или на этот раз обошлось…

Подготовка

Заявление на увольнение всё-таки написано, к разговору с начальством Элке подготовилась с помощью Марты, интернет-источников и различных видео на ютубе, и даже провела этот разговор. Вроде всё прошло успешно. 

Элке представила, что в вероятном будущем ей потом придётся снова через всё это проходить: поиск работы, интервью, непонятные разговоры с неточно сформулированными и оттого непонятными вопросами в возможном новом коллективе, и взвыла; тихонько, чтобы не побеспокоить соседей. Зря она уволилась. Обошлась бы без путешествия, жила бы в привычной обстановке, в привычном коллективе и без лишних бесед. Но уже поздно. Проводить ещё один разговор, прося отменить предыдущий, чтобы после каникул вернуться к работе как обычно, она не в силах. Ну ладно, когда отдохнёт годик, тогда и подумает об этом, благо выигрыш в лотерею дал ей самое ценное: свободное время. И впечатления, кстати. Скоро у неё будет много впечатлений.  

И книга. Или акварельки. Неужели у неё получится заниматься любимыми делами не в редких промежутках между работой, хандрой и проваливанием в миры чужих книг, а постоянно?

Осталось пережить две недели, всего две недели, целых две недели. 

А потом будет долгое-долгое путешествие… Даже неизбежные разговоры с иностранцами не пугали: они будут говорить по-английски, а никто не ожидает от туристов знания всяких социальных тонкостей, ведут себя прилично, людям не мешают, и достаточно. Если ляпнешь что-то не то, всегда можно списать на плохое знание языка. Да и вообще, в путешествиях люди пересекаются только однажды, потом пути разводят и недоразумения тают как туман, расплываются как краска по мокрой акварельной бумаге. Элке помотала головой: она опять задумалась, краски давно растеклись и смешались бумаге, затекли на акварельное небо и высохли красивыми разводами, можно уже рисовать детали. 

Сразу после счастливой встречи с художественным магазином и после решения расстаться со школой она увидела в интернете объявление о мастер-классам по акварели, несколько минут завороженно смотрела на пейзажи, которые предлагалось нарисовать, а потом решительно записалась.

Впервые после университета у неё появился режим, соблюдать который было легко и ненапряжно, а нарушать не хотелось: час-два рисуем под руководством, час-два пишем истории под любимую музыку. Эти два-четыре часа, да плюс наблюдение за живым миром вокруг, да плюс чтение любимых книг – это уже несколько часов живой жизни каждый день, ещё небольшая прибавка к запасу сил, так необходимому ей для того, чтобы дожить до конца учебного года.

***

“Давай сначала в Амстердам, а потом по твоему маршруту”, высветилось сообщение на экране.

“Почему в Амстердам?”

“Туда все ездят, чтобы развеяться”

Потом Марта видимо подумала, что такой аргумент на Элке точно не подействует, и добавила: “Там можно жить в отеле на лодке. А рядом в Гааге есть Вермеер и Мадуродам. И русалочка”.

“Русалочка в Копенгагене. Остальное звучит интересно”.

“Давай тогда и в Копенгаген потом смотаемся, там красиво и замок Гамлета”.

Элке поставила лайк последнему сообщению и пошла спать. 

Утром её ждала куча оповещений о непрочитанных сообщениях, которые скопились, пока телефон стоял на беззвучном ночном режиме. Конечно, все от Марты. Конечно, у неё очередной приступ активности и придумывания новых идей.

И идея эта – начать свой тревел-влог. Пока Элке спала и не ожидала никаких сюрпризов, Марта уже всё придумала, выяснила, объяснила и даже заказала беспроводные микрофоны. “Всё равно ведь собрались путешествовать. Мы сделаем тревел-влог, говорить будем обе. Ну хочешь, без лица, только виды городов и наши голоса. Потом я буду монтировать, а ты писать свои книги или рисовать”.

“А ты умеешь монтировать видео?” – это был единственный вопрос, который смогла внятно сформулировать Элке. Все остальные мысли были невнятны, а если она бы и смогла их сформулировать, то только по-русски, и то нецензурно. Не то чтобы Элке не умела ругаться письменно, и не то чтобы не хотела шокировать подругу (хотя Марта всё равно русского не знала; правда, некоторые нехорошие слова она уже запомнила и иногда сама применяла). Основная проблема была в том, что Элке не была уверена, что знает правописание этих слов. А писать с ошибками она не любила; даже если слов нет в нормативном словаре и вроде бы всё равно, как они пишутся. 

Амстердам

Накануне отъезда в Амстердам Элке очень странно себя чувствовала: голова кружится, предметы перед глазами меняют перспективу, колени словно превратились в желе. Странно. Уже ведь всё решено и завершено.

В последний рабочий день она забрала свои вещи из школы и простилась с коллегами (предварительно уточнив у Марты, как это делается; та посмеялась, но продиктовала настоящую длинную инструкцию). Предпоследний день она пережила с трудом: снова начался тик у правого глаза и почти все силы внимание уходили на то, чтобы смирить мышцы и не допустить заметного подёгивания века, но чем сильнее Элке пыталась контролировать лицо, тем сильнее дёргался глаз. В конце концов она просто смирилась с этим и понадеялась, что к завтрашнему дню само пройдёт.

Сегодня она уже свободна как Добби, стресс закончился, и организм должен был бы расслабиться, но нет. Тело словно решило отомстить за все годы, когда Элке волевым усилием заставляла себя делать “как надо”, пересиливая дискомфорт и головные боли. Да ещё погода резко испортилась. За окном только полдень, но уже темно как вечером. Штормовой ветер пригибает деревья, мешает открыть окно и проветрить комнату. К шуму ветра прибавились шорох дождя и стук дождевых капель; Элке взглянула на окно и попыталась рассмотреть хоть что-нибудь, но дождь был настолько частым, что отдельных капель невозможно различить, этакий падающий густой туман. 

Элке сдалась: она улеглась на диван с книжкой и термосом с кофе, сказала организму “Твоя взяла, я буду отдыхать. Но завтра мы едем путешествовать, так что к отъезду чтоб был здоров, понял?” и отправилась в Одинокие горы, искать Обсерваторию вместе с Муми-троллем и Снусмумриком. 

Вечером приехала Марта; она последние дни гостила у родителей, поэтому они решили ехать в Амстердам на поезде из Хузума, нашли отличный маршрут всего с одной пересадкой. Марта утверждала, что ехать на машине было бы быстрее и удобнее, но ей не хотелось искать парковку в стране, где заботятся в основном о велосипедистах.  

Перед сном Элке ещё раз напомнила организму, что к поездке он должен прийти в норму, и уснула быстрее обычного.

Организм всё понял и на следующее утро поднял Элке ещё до будильника. До поезда в половину одиннадцатого было достаточно времени, погода тоже исправилась, и утренний кофе в ожидании путешествия казался удивительно вкусным. 

***

В Амстердам они прехали, когда уже начало темнеть, и тут начались сложности. Ни Элке, ни Марта даже не подумали о том, что искать отель на лодке гораздо сложнее, чем большое здание на улице. Конечно, у них была инструкция и карта. По этой карте они и дошли до пристани неподалёку от вокзала, но дальше карта не особо помогала. 

Свет фонарей на набережной освещал только первые пару метров плавучих причалов. Поверх слегка поблескивающей от лунного и фонарного света тёмной воды тянулась решётка из мостков и причалов, рядом с которыми покачивались лодки. Какие лодки были обитаемыми, а какие нет, определить с непривычки было сложно. Некоторые окошки вроде светились, но это неточно. Вполне вероятно, что это просто свет далёких фонарей отражался от стёкол. Все люди и звуки остались где-то за парапетом, когда подруги осторожно спустились с надёжной каменной набережной на не очень устойчивые доски.

Ресепшн на их лодке уже не работал, как и предупредил администратор в сообщении, но ключи им любезно оставили “на седьмой лодке у пятого причала, в левом ящике на корме, код замка - такой-то”.

Через полчаса сложных расчётов (даже математические способности Марты не помогли определить, откуда начинать считать лодки и причалы), они обнаружили искомую лодку. 

За спиной послышались голоса, они что-то спрашивали на плохо понятном английском. “Техас или Джорджия”, подумала Элке, кажется, именно эти акценты она не могла понять при всём своём старании. К счастью, Марта любит общаться и понимает любые акценты. А если и не понимает, то это ей не мешает; а если и мешает, то она не подаёт виду. В общем, пусть она и берёт на себя социальное взаимодействие с незнакомцами.

Люди и правда оказались американцами. 

– Мы забронировали номера на лодке, – сказал один из американцев и прочитал с экрана смартфона, – “На седьмой лодке у пятого причала, в правом ящике на корме”. Вы знаете, где это?

– Кажется, это здесь, – ответила Марта.

– Мы тоже её ищем, – уточнила Элке. – Наверное, это эта лодка. Но где ящики на корме, мы пока не знаем.

Еще минут пятнадцать они все вместе искали корму. Первая попытка привела их к одинокому ящику, в котором лежал багор. Посовещавшись, они пришли к выводу, что это была не корма. 

Со второй попытки они нашли корму и долго светили фонариками куда попало, пока не нашли два сейфа. Элке задумалась, где тут правый ящик, а где левый, но американцы, видимо, лучше различали право-лево и сразу определили, какой ящик им нужен. Кодовые замки недовольно поскрипели, как робот Марвин, сразу подумала Элке, но открылись и выдали связки ключей.

Найти дверь, к которой бы подошли ключи, было так же непросто. Американцы, похоже, уже начали жалеть о том, что вместо простых и понятных американских просторов они выбрали эту странную Европу. Марта начинала злиться. Элке искренне наслаждалась приключением и прикидывала, как лучше описать эту сценку. Может, и в самом деле начать писать травелог, или пристроить в художественную книгу, для которой ещё не было даже сюжета. 

– Дверь, наверное, в этой пристройке. Посветите кто нибудь.

– А вот и замок. Так, не этот ключ. Ага, получилось!

– Осторожно, тут ступеньки…

В коридоре немки попрощались с американцами и пожелали им хорошего времяпрепровождения в Европе и приятной ночи.

– Приятной, как же! – сказала Марта, как только увидела каюту, в которой им предстояло провести три ночи. – Это не кровать, это шкаф какой-то. Прям как в том музее.

–  Зато не надо далеко ходить, все вещи под рукой всегда будут. Ты будешь на верхней полке спать или на нижней? На верхней вроде места больше…

– А тебе на нижней удобно будет? Тут шкафчик ещё, ноги придётся под него подсовывать.

– С моим ростом это не проблема. Мне без разницы.

Лодка слегка покачивалась, плеск волн был едва слышен, но остальные звуки города были ещё тише. Отлично, подумала Элке в полудрёме, совсем как в книгах Жюля Верна. Или не Верна, а кого-то другого… Мысли путались и плавали в голове, как пёстрые рыбки в аквариуме, превращались в японских красно-золотых карпов и уплывали в тёмные глубины сна.

***

Лучи утреннего солнца проникали сквозь иллюминатор, рисовали круг на двери, но ни один лучик не попадал в шкаф-кровать. Элке проснулась раньше, но ей было так лень, что она даже не посмотрела на часы. Будильник всё равно сообщит, когда пора будет двигаться на завтрак; а пока можно слушать волны и смотреть на портрет солнца на двери. Откуда-то издалека доносились звуки просыпающегося города и смешивались с дребезжанием телефона.

Марта отключила будильник и сползла вниз.

– Ну, не так уж и плохо, – сказала она. – А ты как спала?

– Отлично. Мне здесь очень нравится.

– Ну-ну. Можешь себе потом купить яхту.

– А хорошая идея, – задумчиво сказала Элке. Она наконец откопала в сумке умывальные принадлежности и ушла искать ванную. 

***

– Завтрак, наверное, в ту сторону.

– Почему ты так решила? – Марта почти доверяла интуиции подруги, но не могла не спросить.

– Потому что вчера мы пришли с другой стороны, и никакой столовой по пути не видели. К тому же вон там лестница шире, а наверху виден свет.

– Ну ладно,тогда идём на свет.  

Столовая, казалось, находилась где-то вне лодки. Просторная комната со стеклянной стеной, сквозь которую можно было любоваться городом и водой (вчера они не заметили никаких стеклянных стен, хотя осмотрели лодку со всех сторон), стойка администратора и ряды столов с булочками, сырами, и…

– Кофе! – Марта не стала долго рассматривать всё это изобилие.

Кофе-кофе-кофе… Элке вздохнула и пошла к администратору.

– Да ладно, сначала позавтракаёте, потом зарегистрируйтесь, – сказал весёлый молодой человек с бейджиком “Plamen”. 

– Спасибо. У вас болгарское имя, кажется, – молодой человек кивнул, – правильно произносить “Пламен”, да? – Элке постаралась произнести гласные как могла твёрдо.  

– О, говорите ли български?

– Малко говоря, – начала было Элке, но застопорилась. – Увы, нет. Я в университете учила основы нескольких славянских языков. Ещё немного понимаю, но говорить уже не могу. 

– Ого. А у меня с языками не очень. Я приехал сюда учиться в художественной академии. 

– Здорово, – с восхищением сказала Элке. – Я мечтала быть художником, но не решилась, выбрала более надёжную профессию, – она вздохнула.

– А я просто не могу не рисовать. 

Тут зазвонил телефон на стойке и Пламен пошёл отвечать. Элке набрала еды и села рядом с Мартой, которая уже устроилась за столиком с видом на противоположный берег реки. Солнце освещало черепицу и макушки волн. 

– Хорошая погода будет.

***

Когда они уже перешли с ненадёжного деревянного причала на высокую каменную набережную, Марта вдруг сказала “Подожди, я сейчас!”, и спустилась обратно. Потом вернулась со словами “Ай, ключи ж у тебя. Дай сюда!” и снова исчезла в недрах лодки. Элке задумалась. Неужели она вспомнила про микрофоны? Элке специально о них не напоминала, но что уж теперь, вспомнила так вспомнила. 

– Говори сюда, – сказала Марта, прицепив микрофоны к воротникам.

– А что говорить? 

– Что хочешь, – теперь Марта уткнулась в экран телефона. Элке очень хотелось глянуть, что она там включает, но из вежливости она удержалась, только искоса глянула на секунду. 

– Я дома немного попробовала снимать, теперь надо испытать в полевых условиях.

– А может, не надо? – без особой надежды спросила Элке.

– Надо, – уверенно ответила Марта. – Мы же договорились.

– Я думала, ты имеешь в виду тексты в блоге.

– Ну уж нет. Я купила микрофоны, значит, будем их испытывать. И не поверю, что ты не искала информацию про вокзал.

– Ну искала, но я же планировала писать текст. А его надо ещё продумать, отредактировать…

– Представь, что ты мне рассказываешь. И не смотри на телефон! На меня смотри…

Марта навела камеру на здание вокзала.

– Итак, мы в Амстердаме…

***

После обеда Марта предложила попробовать особые печеньки, за которыми большинство “нормальных людей”, как она выразилась, и едут в Амстердам. Элке не стала возражать, она любила пробовать новые блюда, если только они не с лакрицей, не из внутренностей и без варёной капусты. 

Хвалёные печеньки её не впечатлили. Вкуса особого нет, эффекта тоже, лучше бы какой-нибудь голландский сыр взяли или помедитировали. Да ещё к тому же Марта потребовала высказать впечатления в микрофон. Как же всё это сложно… Хорошо бы найти хоть какое утешение, а вот, кстати, хороший вариант.

– Давай лучше в сырный магазин зайдём. Вон напротив как раз есть.

В сырном магазине предлагали на дегустацию десять или даже больше сортов сыра с разными соусами. Хотелось купить все. А лучше весь магазин. Элке с трудом ограничила себя трёмя самыми понравившимися, Марта с трудом выбрала пять. 

На выходе из магазина их окликнул кто-то. Вчерашние американцы, Элке уже почти забыла их имена, вот это вроде Стив и Меган, а вот как зовут остальных…

– Эй, – окликнула её Марта. – Так идёшь с нами? 

– А, да-да, иду.

И куда, интересно, мы идём? Вечный вопрос: что вежливее, признаться, что невнимательно слушала, или отвечать наугад, с риском получить конфликт или,в лучшем случае, испорченное настроение чуть позже…

Из разговоров по пути Элке поняла, что американцы решили пойти в квартал красных фонарей и потом по сомнительным, но популярным у туристов местам. Ладно, можно с ними походить, а потом смыться под предлогом… натёртых ног, например, или головной боли. Усталость тут не прокатит – в этом случае могут предложить пойти куда-нибудь, где можно посидеть. 

Элке вежливо распрощалась с весёлой компанией примерно через полчаса после начала прогулки. Туристические места предсказуемо были очень многолюдными и шумными. Лучше пойти на набережную и посидеть там, порисовать. Вот колоритная дама, например, чем не модель: лет под восемьдесят, с ярко-рыжими волосами, в оранжево-красной одежде едет на самокате, рядом бежит рыжий ирландский сеттер, его уши развеваются на ветру так же, как и огненный шарф хозяйки. На фоне серого неба и тёмной реки выглядят как два солнечных пятна, последние следы пропавшего солнца… Эй, секундочку! Что за это за тучи и почему с неба падают капли?

Элке ускорила шаг, но не слишком, свалиться в воду и уже гарантированно промокнуть ей не хотелось. Дождь начался, как только она переступила порог и оказалась под крышей. “Спасибо”, подумала она в адрес неведомо кого, “очень любезно с вашей стороны”.   

***

Когда Марта, слегка покачиваясь, вернулась поздно вечером, Элке всё ещё сидела в комнате и что-то печатала в телефоне. На столе рядом лежали листы плотной бумаги с рыжим сеттером и рыжей дамой, с серым силуэтом города и с южным морем.  

– У тебя есть какая-нибудь интересная музыка? – спросила Марта. Ей хотелось приключений или хотя бы послушать чего-нибудь необычного, а Элке точно знала много странной музыки, которую ни один нормальный человек не стал бы слушать. Они шли по коридору, высматривая свою дверь в полумраке. Марта ступала нетвёрдо и с недоверием смотрела на разбегающиеся стены (из-за качки, конечно, а вовсе не из-за дегустации голландского джина и прочих амстердамских радостей).

Элке решила, что это возможность отомстить за то,что ей днём пришлось говорить больше,чем она планировала, к тому же говорить в микрофон, и включила самую странную песню, которую она знала. Японскую, с английскими субтитрами. Отлично подойдёт к Мартиному состоянию. Четыре минуты она наблюдала за тем, как меняется выражение лица Марты. Интересно, что её впечатлило больше всего: странная музыка, неожиданная смена мелодий, содержание текста или надпись тревожными буквами “If yore here, can you prove youre really here?”.

Элке не могла сказать, что это её любимая песня, но она точно была одной из самых завораживающих и привязчивых.

– Что это? – Спросила наконец Марта.

– Впечатляет, правда? Японская дичь, – с готовностью ответила Элке. – Это опенинг к одному японскому аниме, но содержание я тебе рассказывать на ночь не буду. Это хоррор. 

– Смотрела я один раз японский хоррор… Даже спрашивать про сюжет не буду. Для меня японцы слишком большие затейники. А ты смотрела, что ли?

– Пару эпизодов, мне этого хватило. Я случайно перевод новеллы прочитала.

– Случайно прочитала? Это как?

– Случайно попался в интернете. Я сначала не ожидала, что это настолько хоррор, а потом стало интересно, чем закончится. Там текст вообще не очень длинный был. А потом я посмотрела пару кусочков… Короче, не советую. А музыка хорошая, согласись?

– Нуу… Привязчивая так точно, как червяк в ухе (Ohrwurm).

– Ладно, я сейчас другую музыку поставлю. Тоже привязчивая, но оптимистичнее.

Марта несколько напряглась: мнение о том, какую музыку можно считать “оптимистичной” у них часто не совпадали. К её удивлению, песня и правда оказалась весёлой, правда, тоже на японском, но без субтитров. Хотя,может, оно и к лучшему. Первая песня тоже была бы неплоха, если бы Марта не знала, о чём она…

***

Во сне Марта думала о том, как можно доказать, что ты и правда существуешь, и от этих размышлений не выспалась: нормально заснула она только под утро и подскочила от звона будильника, ударившись макушкой о низкий потолок каюты. 

– Никогда больше не буду спрашивать, какую музыку ты слушаешь, – сказала она вместо приветствия и потерла место ушиба.  

– Это была самая странная, других таких я не знаю. Можно приложить что-нибудь холодное, если ты ударилась, – откликнулась снизу Элке.

– А что тут есть холодное?

– Ну… – Элке оглянулась. – О! Термокружка. Она железная и холодная. Наверное. 

За завтраком они поспорили о планах на день: Марта хотела проехать по городу на автобусе, Элке настаивала на посещении музея кошек.

С первых же минут поездки Элке прокляла изобретателя велосипеда и создателя амстердамского траффика: со всех сторон ехали другие велосипедисты и сновали пешеходы. С одной стороны звякнул трамвай – Элке вздрогнула, чуть не столкнулась с большой лохматой собакой, которой вздумалось пробежать к фонарному столбу прямо наперерез велосипеду, вероятно, вспомнила, что ей там оставили важное сообщение, судя по тому, как внимательно собака обнюхала низ столба. Элке задумалась о собачьих способах коммуникации, чуть не съехала на пешеходную дорожку, в последний момент вывернула за угол, за которым уже скрылась Марта, выехала на тихую спокойную улочку и чуть не столкнулась с голубем.

Марта остановилась на мостике, сплошь заставленном брошенными велосипедами, и теперь в нетерпении постукивала ногой по колесу, бросая взгляды то на спокойную воду канала, то в сторону улицы, по которой ехала Элке.

– Тут слишком насыщенный трафик, – объяснила Элке. – Особенно голуби.

– Да какие тут голуби! – Марта ещё раз пнула колесо велосипеда и вскочила в седло. Через пару секунд её стукнуло по лбу крыло голубя и Марта остановилась. Птица что-то хрипло прокричала и взлетела повыше. Марта посмотрела ей вслед.

– Ну ладно, голуби тут есть, – наконец сказала она. – Поехали более спокойными улицами, я посмотрела маршрут. 

– Кошек на них нет, – проворчала Элке.

Зато в кошачьем музее кошек было достаточно. Марта чуть было не проехала узкий, типично амстердамский домик, сжатый такими же типично амстердамскими узкими домиками, но зацепилась взглядом за чёрный кошачий хвост над дверью и остановилась рассмотреть вывеску. Через пару минут рядом с ней остановился другой велосипед. 

– Ай! Стоять, вредная машина, я сказала! Вот и Kattenkabinet. Но я не уверена, что произносится именно так.

– Да какая разница! В любом случае, нам сюда.

***

В глазах рябило от разнообразных кошек: нарисованных, игрушечных, пластиковых, фарфоровых… Откуда-то вынырнуло ещё несколько кошек, они мяукнули и принялись крутиться под ногами. Марта старалась не наступить на живых кошек и рассмотреть нарисованных. Раздался громкий протяжный “Мрряоур”, Марта посмотрела в ту сторону: здоровенный чёрно-белый кот сидел под картинкой. На картине огромный кот придерживал когтистой лапой маленькую женщину, за ними наблюдала большая белая кошка. Марте стало не по себе. Нарисованная женщина неприятно напоминала саму Марту, да ещё некстати вспомнилась дурацкая японская музыка Элке. Если это ты, то как докажешь, что это действительно ты… Чушь какая! Такая же чушь, как и эта картина. Люди – это люди, большие, умные и сильные, коты – это коты, маленькие, глупые и трусливые, а я – это я, чего тут доказывать!

– Забавная картина, – сказала Элке. – Вот такое современное искусство я понимаю.

Она рассматривала картины снизу, одновременно гладя развалившихся на полу двух кошек. 

– Ерунда какая! 

Марта фыркнула и отошла.

Кошки явно поработили людей. Некоторых так уж точно. Марта и сама любила кошек, но не в таком количестве и не таких больших. Собаки как-то понятнее, предсказуемее и послушнее. 

Наконец они выбрались из кошачьего хаоса. Похоже, кошки поработили не только Элке, но и Марту, потому что она купила серёжки в форме египетских кошек: рука сама потянулась за ними, а потом и за кошельком, без какого-либо участия головы. Элке ухмыльнулась, она упаковывала свои покупки, ручку и очаровательную открытку: рыжий кот развалился в маленьком шезлонге, закрыл глаза и явно наслаждался жизнью. “Поставлю рядом с компьютером, зимой идеально, антидот от хандры”, решила Элке.

– А теперь стоп, – заявила Марта на выходе из музея. – Сейчас я достану микрофоны и мы запишем наши впечатления. И открытку достань, покажешь.

Элке вздохнула и подавила раздражение: она уже так хорошо и надёжно всё спрятала…

Вечером Марта достала кошачьи серёжки и поморщилась. Зачем она их купила и куда такое носить вообще?

– Совсем мне голову задурили своими кошками.

– В смысле? – Элке аккуратно уложила открытку в альбом, чтобы та не помялась в дороге.

– Многовато кошек было, я аж соображать перестала.

– Передозировка? – Вроде бы пошутила Элке. Или НЕ пошутила, кто её разберёт.

– Типа того, – решила ответить Марта. Это неплохой ответ на шутку, а на не-шутку… Ну, тоже сойдёт.

Элке смотрела на открыточного котёнка и на альбом. В голове плыли какие-то ассоциации, обрывки мыслей и образов. Она замерла и присмотрелась, краем глаза, чтоб не спугнуть… ага, вот оно! Воспоминание из Греции: кот спит в тенёчке под вывеской Parking. Хотела ведь нарисовать, да так и не нарисовала.

***

Марта попыталась выглянуть в иллюминатор: сквозь мутное стёклышко была видна только мелкая рябь на серой воде и первые этажи домов вдалеке.

– Надо было брать машину. Вдруг пойдёт дождь.

– Не пойдёт, – сказала Элке. – На завтраке видно было, что сегодня безоблачно.

– Ну-ну, а прогноз обещал дождь. Мадуродам под открытым небом; ты уверена, что нам туда сегодня надо?

– Мало ли что там прогноз обещал. Погода-то хорошая.

– Это здесь, может, и хорошая. А нам ещё почти час ехать.

До вокзала они дошли быстро, разбирались с автоматом по продаже билетов чуть дольше. 

Элке собиралась полюбоваться видам Нидерландов и посмотреть, правда ли они такие плоские, как говорят, но не смогла сосредоточиться на пролетающих мимо окна полях… Примерно через полчаса пересадка в Утрехте, а потом ещё около получаса до Гааги. А если они пропустят нужную остановку? Как тогда добираться? Если бы она хоть разбирала путаные речи громкоговорителя…

– По расписанию Гаага – следующая.

– А что ты не уверена? Ты же в расписание смотришь, и остановки объявляют почти разборчиво.  – Марта потянулась. После полубессонной ночи её укачало и она задремала. Во сне некто японского вида с повязкой на глазу требовал доказать, что она существует на самом деле; доказать это Марта не могла и очень обрадовалась, когда её разбудил голос подруги.

– Разборчиво, ага, как же. Он сказал “Danach” или что-то вроде этого. Не очень-то это похоже на Гаагу. 

– Прям так и сказал, как по-немецки? – С сомнением спросила Марта.

– Нуу, да. Звучало точно так. 

Элке вдруг вспомнила, что в русском языке тоже есть похожее слово. Но это точно не оно, по контексту совсем не подходит. Разве что голосу в громкоговорителе наскучило объявлять остановки или поезду надоело ездить туда-сюда… Да нет, точно нет. Опять глупости всякие в голову лезут. 

За окном мелькнула табличка “Den Haag”.

– Кажется, это всё-таки она…

Элке успокоилась только после того как высмотрела “Hague” на информационном стенде. Марта уже выскочила на улицу и стала снимать вокзал и окрестности, рассказывая потенциальным слушателям про странности с названием. Элке с трудом удержалась от минутки просвещения по поводу русского языка.

– Ну и куда идём сейчас? – Марта чуть не поймала в объектив Элке, та увернулась и опустила голову к карте.

– Мадуродам – это туда.

***

“Как Гулливеры в стране лилипутов”, Элке заглядывала в мелкие окошки; интересно, интерьеры в домах они тоже делали, или это уже был бы перебор. Марта пыталась сфокусировать камеру одновременно на гигантских людях вокруг и на мелких фигурках.

– Это же сколько времени у них на всё это ушло?

–Ммм, – невнятно ответила Элке, провожая взглядом игрушечный поезд. – Понятия не имею. Я не в ладах с цифрами и со временем, – ответила она, когда поезд скрылся.

– Э? – Откликнулась Марта, которая уже забыла, о чём она спрашивала.

– Интересно, тут правильно всё расположено или как попало. Ну, как на географической карте, или они на карту не ориентировались?

– Не думаю, зачем бы?

– Как это зачем? Можно бы тогда заодно и географию Нидерландов выучить.

– Ай, да кому это надо? Они же не настолько зануды.

После миниатюр Марту потянуло к крупным формам, точнее, к музею современного искусства.

– А он большой? – Элке надеялась, что музей не очень большой и за полчаса можно будет справится.

– Да не, час максимум.

– Ну ладно…

***

– Какой интересный у тебя час, – съязвила Элке через полтора часа. – В этом зале мы были уже раза три.

– С чего ты взяла? 

– Да я эту инсталляцию уже запомнила. Что это, кстати?

– Ну… Э… Инсталляция. А, вот табличка, это портрет.

– Мда, не хотела бы я с таким человеком встретиться в реальной жизни. Пойдём-ка отсюда. 

– Через какую дверь?

– Так, через эту мы уже ходили, мне там не понравилось. Зашли сюда мы через… Эту?

– Нет, такую дверь я бы запомнила. Попробуем?

– Угу, – сделав несколько шагов к новым экспонатам Элке разглядела их наконец получше и сразу отшатнулась. Она повернулась обратно к двери, и… – Так, а где же дверь, через которую мы сейчас зашли?

– Да не всё ли равно? Я уже хочу только выбраться отсюда побыстрее. Хватит с меня уже современного искусства… – Марта отпрыгнула от чего-то непонятного. Узнавать, что это, ей почему-то не захотелось.

Во мраке следующего зала что-то мерцало. 

– Что это?

– Не вижу, темно слишком. Табличку тоже прочитать не могу. Может, телефоном подсветить?

– Да не стоит, я не уверена, что очень хочу это знать. А где дверь?

Элке вернулась на несколько шагов назад и прошла вдоль стены. Двери не было.

– Мы же точно зашли с этой стороны?

– Точно. Давай поищем другой выход.

Марте с каждым новым залом становилось всё менее уютно. Современное искусство, конечно, призвано будоражить человека, но не до такой же степени! Особенно неприятно здесь находиться после солнечного парка с миниатюрами: там чувствуешь себя нормальным сильным человеком, а здесь бегаешь как мышка в кошачьих лапах, или как лабораторная крыса в лабиринте. Здесь и камеры небось есть, следят за посетителями, может даже ставки делают, кто сколько продержиться…

– Хм, – отошла Элке от очередного непонятно чего. – А помнишь, как мы в университетской библиотеке решили пойти по боковой лестнице, а кто-то запер дверь и мы бегали вверх-вниз, искали открытую дверь?

– Помню. Только там на лестнице стеклянные стены были, а тут темень и ничего не видно.

– Может, сюда зайдёт ещё одна жертва этого лабиринта и мы увидим, где дверь.

– Да мне главное, чтоб Минотавр не зашёл!

Дружный смех заглушил звук открывающейся двери.

– Лови дверь!

– Не успела. Ага, вот она, нашлась.

– Не боишься, что там Минотавр будет?

– Да мне уже всё равно, выйти бы хоть куда-нибудь.

В проёме открытой двери в конце зала солнечный свет освещал фигурки бродивших туда-сюда людей. 

– А вот и свет!

– В конце туннеля.

– Так, в этом зале мы ещё не были, в этом тоже. А лестницу я помню… Эй, смотри, а вот и выход!

– Ну наконец-то. Давай лучше поищем хорошее кафе, – выдохнула Марта, когда они наконец оказались снова на улице. Свет, воздух, просторы узких улочек – что ещё надо для счастья? 

– Кажется, вон оттуда пахнет кофе, и интерьер вроде симпатичный. 

– А знаешь, мне даже понравилось,-- сказала Элке, когда уже сидела в удобном кресле с чашкой капучино и куском торта. 

– Что там тебе могло понравится?!

– Лабиринт. Экспонаты можно и убрать, а само здание хорошее. Бродишь так, бродишь без надежды. Прям как во время смолл-тока. Но в музее хотя бы точно знаешь, что это когда-нибудь закончится.

Марта чуть не подавилась сэндвичем: ну и сравнения.

***

После таких эмоциональных качелей надо отдохнуть, решила Марта в поезде и задремала. Это оказалось плохой идеей: одноглазый некто из прошлого сна не просто требовал, чтобы Марта убедила его в своём существовании, но и гонялся за ней по всему музею, полному странных и пугающих инсталляций и исчезающих дверей.

В Амстердаме они опять столкнулись с соседями-американцами. Утомлённая странными похождениями Марта решила пойти с ними в бар и пообщаться наконец с “нормальными людьми”, Элке опять отговорилась усталостью и отправилась в хостел. Тексты и рисунки ждали её, как это можно променять на какой-то шумный бар и невкусный алкоголь?