Мы никогда не бываем так далеки от себя, как когда мы творим и говорим, но лишь говоря и творя, мы можем приблизиться к себе. То, что мы слышим, не всегда совпадает с тем, что мы слушаем; мы часто замечаем не то, что видим. Творчество, как и говорение, — это психоаналитический акт выражения скрытого желания. А прятать, как известно, лучше всего на самом видном месте, чтобы никто и не подумал, что оно там находится. И, конечно, мы не станем искать там, где всё структурно понятно, — в самой логике. Бессознательное проявляется именно как ошибка в логике: обнаружить логическую ошибку — значит обнаружить след бессознательной работы, а признать и присвоить эту ошибку себе — значит прикоснуться к своему желанию, каким бы оно ни было. Быть может, именно сила аффекта соразмерно определяет то, насколько мы сами отдалены от собственного желания.
Именно с этим несовпадением я столкнулся, когда впервые увидел картину Mors Imperator: чувства, которые она во мне вызывала, совсем не совпадали с тем нейтральным описанием, что о ней обычно рассказывают. Для меня это означает одно — картина представляет собой гораздо больше, чем кажется на первый взгляд. Ведь не всегда можно заметить, как художник рисует не только красками, но и вытесненным.
Прежде чем рассказать, что вижу я, — посмотрите на картину сами. Внимательно, и пока ничего не читайте — только почувствуйте. Скажите вслух то, что приходит первым.
Какой-то непонятный холодок исходит от неё, как будто хочется накинуть лёгкую куртку от того, что на ней происходит. «Кровь стынет в жилах» — вот что приходит мне на ум, когда я вглядываюсь в неё.
Искусствоведы скажут иначе. По их словам, полотно символизирует бренность земной власти и славы:
Смерть здесь не приходит как частная беда, болезнь или случайность. Она является как император мира. Меч в её руке говорит о силе и приговоре; глобус под ногой — о власти над всей землёй; мантия государя — о пародийном и одновременно страшном величии; опрокинутый трон — о хрупкости политической славы. Картина утверждает простую, но беспощадную мысль: всякая земная власть временна, а смерть — последняя власть, перед которой равны короли, армии, дворцы, народы и человеческая гордость.
Даже не придраться, звучит логично.
Но именно потому, что здесь не к чему придраться, нельзя не остановиться. Не кажется ли вам, что бренность власти не вселяет столько ужаса, сколько вмещает в себя эта картина? Как будто за окном слышны крики ворон, от которых становится не по себе.
Этот избыток аффекта и наводит меня на мысль: перед нами не кантовское возвышенное, а запечатлённый момент убийства.
Разумеется, делать такой вывод без слов анализанта, без его ассоциаций было бы как минимум странно: без материала любая интерпретация становится проекцией интерпретатора, а не находкой в объекте. Но, к счастью, Гермиона — автор картины, оставила книгу о себе под названием «Роман моей жизни» — возможно, местами приукрашенную, но психоанализ как раз интересуют не факты, а психическая реальность, которая сохраняется даже там, где факты искажены.
В этой книге Гермиона как раз упоминает несколько интересных и, как мне кажется, важных моментов, касающихся истории того, как она писала эту картину.
Ein Gerippe, das Oswald sich von der Klinik besorgte, wurde in meinen roten Peluchemorgenrock gesteckt. — Скелет, который Освальд* раздобыл в клинике, я одела в свой мягкий домашний красный халат.
*её муж, который работал в клинике
Моя гипотеза заключается в том, что на холсте Гермиона изобразила саму себя. Сложность утверждения состоит в том, что у скелета нет половой принадлежности, и более того, судя по мужской позе, а именно позе с широко отодвинутой правой ногой, потому что гениталиям так приятней и удобней и потому что именно в такой позе изображали королевскую знать на картинах XVII века. И всё же вот эти строки заставляют задуматься над таким совпадением:
Wie lange ist es her, daß ich noch immer in törichtem Kinderwahn glaubte, die Welt zu mir, zu meinen Füßen zwingen zu können. Vor meinem ‚Genie‘ sollte sie sich beugen… — Как давно это было, когда я, в детском безрассудстве, всё ещё верила, что смогу подчинить себе весь мир, заставить его склониться к моим ногам. Перед моим „гением" он должен был склониться…
Однако этой детской уверенности в собственном величии не суждено было продержаться долго. В возрасте шести лет у Гермионы рождается сестра. Вот какие строки она пишет об этом событии:
Von jener Zeit an umgab mich eine kühlere Luft im Haus. Alle Liebe ward auf die neugeborene Schwester gerichtet. Und ich begann frühe zu fühlen, daß mein Herz viel zu warm sei für die gewöhnliche Welttemperatur. So hat es, mit wenigen Ausnahmen, sein Leben lang gefroren. — С того времени меня в доме окружал более холодный воздух. Вся любовь была обращена к новорождённой сестре. И я рано начала чувствовать, что моё сердце слишком горячо для обычной температуры мира. Так оно — за редкими исключениями — мёрзло всю свою жизнь.
Здесь мы понимаем, почему она бессознательно изобразила себя мёртвой: её сердце замёрзло от холода.
И дело здесь не только в её случае — для любого ребёнка рождение сиблинга большой стресс для психики. Чтобы вы могли лучше это почувствовать, представьте, что ваш муж или жена приводит в дом другую женщину или мужчину и говорит: «Теперь мы будем жить вместе», — и вы не можете это изменить. У вас больше нет личных вещей, а любовь самого важного вам человека теперь делится на двоих. Даже единственный ребёнок переживает появление сиблинга как угрозу — отсюда у детей появляется первый обсессивный вопрос: «Откуда берутся дети?». За этим вопросом стоит не наивная детская любознательность, а поиск того места, которое ребёнок мог бы контролировать.
С рождения сестра Гермионы завоёвывает родительскую любовь через «anschmiegendes, äußerlich zärtliches Wesen» — показную, льстивую нежность.
Попробую описать механизм сиблингового расщепления в 4 актах.
Есть некоторый ребёнок, который боится потерять мамину любовь, — а это может быть любой ребёнок и в любом возрасте. Он чувствует: «Чтобы меня любили, я должен быть идеальным».
Ребёнок старается быть послушным, умным, полезным, но видит, что это не вызывает у мамы такой радости, как поведение сиблинга, которому достаётся всё «бесплатно» только потому, что тот маленький.
Ребёнок воспринимает сиблинга как носителя всего тёплого и живого, чего как будто нет в нём самом. Он невероятно завидует маминой любви и прилагает ещё большие, но безрезультатные усилия.
Ребёнок смиряется с тем, что всё то прекрасное, что было в нём, не может быть его. Только сиблинг имеет право на безусловную любовь. Ребёнок начинает относиться к себе так же плохо, как и его родители.
Так и формируются два типа детей: один — нежный, тёплый и чувственный, обычно без амбиций; другой — трудоспособный, холодный, амбициозный.
Этот же сценарий разыгрался и во взрослой жизни сестёр. Сестра даже обвиняла Гермиону в том, что та не может выйти замуж: успех художницы — афиши, выставки, слава — якобы позорит семью и отпугивает женихов. То есть сестра присваивает себе роль жертвы Гермиониного успеха:
Im Geheimen gab sie wohl meiner Künstlerschaft die Schuld hieran und den 'unvornehmen Plakaten' einer großen Preuschen-Ausstellung in Darmstadt — Втайне она, вероятно, винила в этом моё художничество и «неблагородные плакаты» большой выставки Пройшена в Дармштадте.
Это сиблинговое расщепление сыграло очень важную роль в жизни Гермионы: незадолго до свадьбы отец лишил её наследства в пользу младшей дочери, ссылаясь на то, что та будет обеспечена за счёт будущего мужа.
А теперь вернёмся к картине и заметим, что скелет (Гермиона) толкает тронное кресло — а трон как раз то, что передают по наследству. Кресло пустое, однако по форме подушки можно предположить, что в нём кто-то сидел.
Разве это не то самое «убийство», о котором я говорил? Гермиона бессознательно вытеснила из картины образ своей сестры, которая заняла этот трон и получила наследство отца. А под троном лежат растоптанные свадебные цветы…
И последнее: я допускаю, что в этом скелете есть ещё и фрейдовское сгущение — он вмещает в себя также образ отца Гермионы. Быть может, она желала, чтобы отец освободил для неё место в своём сердце, — но он оказался пуст изнутри, все что ей оставалось — прикрыть его своим красным халатом.
Для записи в психоанализ пишите на почту: [email protected]