Чего они хотят? Что им плохо живется? Кругом машины. Не пройти в магазин через двор, приходится огибать, протискиваться, вытирать рукавами мутные стекла, и поди попробуй, царапни корыто, и после смерти не выплатишь долг на ремонт.
Ремонт… вот, кстати. Ремонты робяць целыми днями, жужжат и долбят отовсюду, не было бы грошей, делали бы его? Я пятнадцать лет не могу обои переклеить, ржавыми лоскутками свисают под батареей и потолком. Паркет скрипит, рассохся весь, в трещинах мухи мертвые да пыль сбилась в катышки, словно между зубами хлеб застрял. Да бог с ним, с ремонтом, кран поменять бы, плачет целыми днями, а мне плати! За воду эту, за все плати, за все. За свет, за квартиру, за уборку в подъезде, а кто ее делает, уборку эту? Придет пьяный сантехник раз в полгода лампу поменять после трех звонков в ЖЭС, поймаешь на стремянке иль у подъезда, брякнешь про полы, тогда приползет дворник, каждый раз новое лицо, поди запомни, тряпкой грязь развезет по углам, прибив бычки да фантики от жвачек к потрескавшемуся плинтусу, вот и вся уборка. Сама мету у двери лохматым старым веником.
На что остается? Хлеб, молоко, лекарства. В ГУМ зайти, посмотреть ботинки на осень. Да полотенечко купить, старое дырами хвастается. Пальто присмотреть, но на пальто это уже в следующем месяце. Внучка говорит, что надо в секонд идти, там можно купить хорошее и недорого. Надо сходить в секонд этот. Надо. Потом, как-нибудь. Старое еще ничего, утюгом пройдусь, и как новое.
Внучка… На руках ее качала, выла волчонком, думала, такой и вырастет, понимающей, что такое ласка и порядок. А вон тоже побежала. Видела ее лицо в новостях, улыбается, с плакатом, задранным над головой, срамота написана про нашего-то. Про моего президента. Я же за него столько лет. Ради них. Стыдно. И кто виноват, что такая выросла? Мать ее, конечно. Колька мой сам бы не додумался до такого. Я его нормально воспитывала. Уважать труд, старших и главное — слушать всегда умных людей. А Лизка его перетянула на сторону зла.
Ох, горе какое для матери, узнать, что сын влюбился в змею. Как порог переступила, сразу стало больно — плохо все будет, все будет плохо. Татуировка эта на руке, цветы и череп. Тьфу. Дьявольские игры. Волосы короткие, глаза красит черными дугами как проститутка. Коля мнется, улыбается смущенно, комкая лицо как собака эта смешная вся в складках. Мать все видит, влюбился, а любовь эта — неспокойная. Бесовская. Но он что — станет мать слушать? Как в восемнадцать лет сбежал из дома, так только и звонит, узнать как дела. Вот с рождением Маши потеплела его душа, вспомнил, что мать существует. И кладет все в шкатулку денег, говорит, мам, на дачу, на лекарства, унижает мать, за то, что не помогаю сама ему… И ждет, как скажу спасибо, признав тем самым, что не зря пошел учиться на режиссера. Тоже мне Гайдай нашелся. А не на завод, как я нарекала. Отец был рабочим, что плохого?
«Мама, да дед пил безбожно и тебя лупил!» — ишь ты, яйцо курицу учит, как жить. Бил, потому что было за что. То вазу — семейную реликвию снесла мячиком, то «двойки» принесла по трем предметам, то… плохо себя вела. Что там этот ремень, убьет, что ли? Поболит спина да жопа, зато запомнишь и стараешься уже. Тише себя вести, учиться получше, батю не расстраивать, мамку слушаться. Мамка, правда, рано померла. С головой было что-то. Батя сказал, она упала неудачно.
Помню ее плохо. Мрачная мама была все время. Особо, когда...ай, не надо. Было и было. Под кроватью я пряталась маленькой, там жил паучок, я его выдумала, он мне сказки рассказывал, что в темных углах самое тепло. И не слышала я криков, не слышала этого самого больного, что грохотом по дому, звоном стекла и кулаками по телу... С паучком говорила. Пока мамина голова не глянула на меня глазами усталыми, и тонкой лентой кровь текла по переносице…
Паучок, паучок. Развел ты паутину-то. Скажи мне лучше, как их надоумить, что все хорошо? Чего по дворам да по проспектам шастать с флагами этими фашистскими. Фашистскими! Я знаю, по телевизору женщина умная говорила с приятным лицом и каменной речью. Болит ей, как и мне, дед же умер еще в 41. Бабка мать с братом растила одна, потом после войны выдохнула, жили в бараке и счастливы были. Тихо. Спокойно.
Это что теперь, снова война? Соседка говорит, их бьют. Сильно бьют. Кого-то даже убили. А я ей пытаюсь рассказать, сколько беды от этих бчб-шников, в магазин не могу выйти, на рынок съездить. Пыталась, и что? Девки крашеные ряженые уже стояли толпой, смотреть противно. Улыбаются, будто праздник. А мальчики в форме им говорили, уходите вы, а они обидными словами их, как горохом осыпали. Ну похватали, так за дело. Мне только пришлось семенить быстрее к дверям, чтобы не попутали с ними. Там же были и такие, мои, взрослые, срамота одна. Господь разум забрал, горе, конечно, мы же в своем возрасте еще много можем.
Убили… Так кабы не нарушали закон, били бы? Убивали бы? Нет. Что тебе еще надо? Живи тихо, войны не будет.
А соседка, я видела, листовки клеит, наклейки повсюду. И флаг на окно повесила. А с виду, такая вроде приличная. Деток двое, близнецы. Муж вроде как врач. Сама преподает, хотя молодая совсем с виду-то. Но поди разбери, что сейчас происходит. Как-то мне даже помогла. Встретились на рынке, а я набрала всего, взяла из тех, что сын оставил, мяса, картошки, молока, чая, ой много, точно, чтобы не ходить недели две, так вот она отвезла меня домой. Чай, соседи.
И что с ней случилось, вот что? Зачем бегает на марши эти, зачем мне говорит, что президент плохой? Где плохой, я ей говорю. Покажи. Пенсия есть. Войны нет. Аккуратный город. Колька в Египет да Испанию летает, внучка вот-вот поступит в университет. Даже дача есть у меня, крохотный домик, ой, правда, крыша потекла, так это дело наживное. Мы старое поколение со всем справимся, знаем, что и как отложить, чтобы жить было хорошо.
А она мне, да что ваша пенсия, Петровна, вы же откладываете, чтобы пальто купить (откуда знает?), и на дачу электричкой в пасмурном вагоне, что пахнет пивом и железом. На море, когда были? Не была я на море, и не хочу. А еще, спрашивает, сын же ваш за нас, за свободу. Мы с ним виделись там, на улицах. Приятный такой, он ваш Николай.
Ой, все ее вина, так и почуяла. Я сына иначе воспитывала. Прогрессивных взглядов надо придерживаться, так он мне тогда сказал, когда кричала, потом умоляла, перестать идти на поводу дураков всяких, фашистов этих. Живи ты тихо, и все будет хорошо. А что хорошо, не мог сказать. Только фантазии. Пенсия высокая, зарплаты, коррупции ноль да соблюдение законов. Чушь! Есть закон, уже есть, сынок, соблюдай. Чего лезешь, куда лезешь? Зачем? Умным себя считаешь? А ты посмотри, что в Европе твоей делается! Мужики бабами становятся. Детей учат с малолетства быть распутными. Мать не дура, не надо, там налоги такие, что твои Египты только сниться будут. Обиделся. Обидел мать. Сказал, перестань телевизор смотреть, почитай вот это. Газету какую-то подсунул. На туалетной бумаге сделана словно, ей-богу. Выдумки одни. Убивают, насилуют, пытают. Да разве может такое быть в моей Беларуси? Посмотри же кругом, очнись. Чисто, красиво, машины эти сраные дорогие кругом. Плохо живете? Ничего вы не знаете про плохо, тетка рассказывала, как корку хлеба грызла неделями. Чтобы выжить. Вот что плохо! И они так хотят, чтобы одни жили за корку хлеба, а другим было все.
Не хочу я так, не могу. За внучку обидно. Ей здесь жить. А она малолетка совсем, уже бегает. Добегается же. Решит силовик, что преступница, и посадят. За дело.
Позвонила я в милицию. Пусть с соседкой разберутся. Флаг пусть снимет. Поумнеет. Дети же не виноваты, что родители не понимают, какую беду творят. Приехали. В масках, в куртках. Стучали долго. Я сначала посмотрела в глазок, они с виду спокойные, не буйные, как пишут в газете этой, потом чай заварила. Разнервничалась. Потом видела, как их двоих забрали. Близнецы плакали. Мужа ее скрутили. Значит, мое предчувствие не обмануло. Он из этих. Террористов.
Она голосила. Дети, дети.
Мне в дверь позвонили. Я вышла. “С детьми побудете?” Ее по лестнице вниз волочили, она на меня глянула, глаза как пропасти, страшные.
Близнецы так в прихожей и сидели. Голые почти. В пижамных штанах. Спать, видать, их укладывали. Глянула на окно, флага больше нет. Это хорошо. Взяла за руки детей, отвела в комнату. На кровать положила. Они как котята друг к другу прижались, сердце защемило. У таких родителей и такие детки чудесные, как ангелы белокурые. Надо бы у кого узнать, что с ними дальше будет.
Ночь не спала, все думала, как они там, детки эти. А наутро зашла в квартиру, их уже не было. Дома все перевернуто. Будто ветер потрепал жилище. На полу пару наклеек бело-красных. Браслеты. Тьфу.
Колька позвонил, голос его дрожал. Сказал, кто-то на твою соседку пожаловался, а детей в интернат увезли. Хотел, наверное, узнать, не я ли это сделала. А я смолчала. Если он не понимает, то его жизнь научит. И я, чем могу. Про него, конечно, не скажу никому. И даже про Лизку его не скажу. Он сам поймет, когда всех фашистов посадят.
И будет жить, как раньше. Тихо, и без войны.